Как сделать невидимые вещи
rusenergonsk.ru

Как сделать невидимые вещи


Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. В МОСКВЕ

PART II. IN MOSCOW

ГЛАВА XV. СРЕДИ ОКЕАНА СТУЛЬЕВ

CHAPTER FIFTEEN. A SEA OF CHAIRS

Статистика знает все.

Statistics know everything.

Точно учтено количество пахотной земли в СССР с подразделением на чернозем, суглинок и лесс. Все граждане обоего пола записаны в аккуратные толстые книги, так хорошо известные Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову — книги загсов. Известно, сколько какой пищи съедает в год средний гражданин республики. Известно, сколько этот средний гражданин выпивает в среднем водки, с примерным указанием потребляемой закуски. Известно, сколько в стране охотников, балерин, револьверных станков, собак всех пород, велосипедов, памятников, девушек, маяков и швейных машинок.

It has been calculated with precision how much ploughland there is in the USSR, with subdivision into black earth, loam and loess. All citizens of both sexes have been recorded in those neat, thick registers-so familiar to Ippolit Matveyevich Vorobyaninov-the registry office ledgers. It is known how much of a certain food is consumed yearly by the average citizen in the Republic. It is known how much vodka is imbibed as an average by this average citizen, with a rough indication of the titbits consumed with it. It is known how many hunters, ballerinas, revolving lathes, dogs of all breeds, bicycles, monuments, girls, lighthouses and sewing machines there are in the country.

Как много жизни, полной пыла, страстей и мысли, глядит на нас со статистических таблиц!

How much life, full of fervour, emotion and thought, there is in those statistical tables!

Кто он, розовощекий индивид, сидящий с салфеткой на груди за столиком и с аппетитом уничтожающий дымящуюся снедь? Вокруг него лежат стада миниатюрных быков. Жирные свиньи сбились в угол таблицы, В специальном статистическом бассейне плещутся бесчисленные осетры, налимы и рыба чехонь. На плечах, руках и голове индивида сидят куры. В перистых облаках летают домашние гуси, утки и индейки. Под столом прячутся два кролика. На горнзонте возвышаются пирамиды и вавилоны из печеного хлеба. Небольшая крепость из варенья омывается молочной рекой. Огурец, величиною в пизанскую башню, стоит на горизонте. За крепостными валами из соли и перца пополуротно маршируют вина, водки и наливки. В арьергарде жалкой кучкой плетутся безалкогольные напитки: нестроевые нарзаны, лимонады и сифоны в проволочных сетках.

Who is this rosy-cheeked individual sitting at a table with a napkin tucked into his collar and putting away the steaming victuals with such relish? He is surrounded with herds of miniature bulls. Fattened pigs have congregated in one corner of the statistical table. Countless numbers of sturgeon, burbot and chekhon fish splash about in a special statistical pool. There are hens sitting on the individual's head, hands and shoulders. Tame geese, ducks and turkeys fly through cirrus clouds. Two rabbits are hiding under the table.  Pyramids and Towers of Babel made of bread rise above the horizon. A small fortress of jam is washed by a river of milk. A pickle the size of the leaning tower of Pisa appears on the horizon. Platoons of wines, spirits and liqueurs march behind ramparts of salt and pepper. Tottering along in the rear in a miserable bunch come the soft drinks: the non-combatant soda waters, lemonades and wire-encased syphons.

Кто же этот розовощекий индивид-обжора, пьянчуга и сластун? Гаргантюа, король дипсодов? Силаф Фосс? Легендарный солдат Яшка Красная Рубашка? Лукулл?

Who is this rosy-cheeked individual-a gourmand and a tosspot-with a sweet tooth? Gargantua, King of the Dipsodes? Silaf Voss? The legendary soldier, Jacob Redshirt? Lucullus?

Это не Лукулл. Это — Иван Иванович Сидоров или Сидор Сидорович Иванов; средний гражданин, съедающий в среднем за свою жизнь всю изображенную на таблице снедь. Это — нормальный потребитель калорий и витаминов, тихий сорокалетний холостяк, служащий в госмагазине галантереи и трикотажа.

It is not Lucullus. It is Ivan Ivanovich Sidorov or Sidor Sidorovich Ivanov-an average citizen who consumes all the victuals described in the statistical table as an average throughout his life. He is a normal consumer of calories and vitamins, a quiet forty-year-old bachelor, who works in a haberdashery and knitwear shop.

От статистики не скроешься никуда. Она имеет точные сведения не только о количестве зубных врачей, колбасных, шприцев, дворников, кинорежиссеров, проституток, соломенных крыш, вдов, извозчиков и колоколов, но знает даже, сколько в стране статистиков. И одного она не знает. Не знает она, сколько в СССР стульев. Стульев очень много.

You can never hide from statistics. They have exact information not only on the number of dentists, sausage shops, syringes, caretakers, film directors, prostitutes, thatched roofs, widows, cab-drivers and bells; they even know how many statisticians there are in the country.
But there is one thing that they do not know.
They do not know how many chairs there are in the USSR.
There are many chairs.

Последняя статистическая перепись определила численность населения союзных республик в сто сорок три миллиона человек. Если отбросить девяносто миллионов крестьян, предпочитающих стульям лавки, полати, завалинки, а на Востоке — истертые ковры и паласы, то все же остается пятьдесят миллионов человек, в домашнем обиходе которых стулья являются предметами первой необходимости. Если же принять во внимание возможные просчеты в исчислениях и привычку некоторых граждан Союза сидеть между двух стульев, то, сократив на всякий случай общее число вдвое, найдем, что стульев в стране должно быть не менее двадцати шести с половиной миллионов. Для верности откажемся еще от шести с половиной миллионов. Оставшиеся двадцать миллионов будут числом минимальным.

The census calculated the population of the Union Republics at a hundred and forty-three million people. If we leave aside ninety million peasants who prefer benches, boards and earthen seats, and in the east of the country, shabby carpets and rugs, we still have fifty million people for whom chairs are objects of prime necessity in their everyday lives. If we take into account possible errors in calculation and the habit of certain citizens in the Soviet Union of sitting on the fence, and then halve the figure just in case, we find that there cannot be less than twenty-six and a half million chairs in the country. To make the figure truer we will take off another six and a half million. The twenty million left is the minimum possible number.

Среди этого океана стульев, сделанных из ореха, дуба, ясеня, палисандра, красного дерева и карельской березы, среди стульев еловых и сосновых герои романа должны найти ореховый гамбсовский стул с гнутыми ножками, таящий в своем обитом английским ситцем брюхе сокровища мадам Петуховой.

 Amid this sea of chairs made of walnut, oak, ash, rosewood, mahogany and Karelian birch, amid chairs made of fir and pine-wood, the heroes of this novel are to find one Hambs walnut chair with curved legs, containing Madame Petukhov's treasure inside its chintz-upholstered belly.

Концессионеры лежали на верхних полках и еще спали, когда поезд осторожно перешел Оку и, усилив ход, стал приближаться к Москве.

The concessionaires lay on the upper berths still asleep as the train cautiously crossed the Oka river and, increasing its speed, began nearing Moscow.

ГЛАВА XVI. ОБЩЕЖИТИЕ ИМЕНИ МОНАХА БЕРТОЛЬДА ШВАРЦА

CHAPTER SIXTEEN. THE BROTHER BERTHOLD SCHWARTZ HOSTEL

Ипполит Матвеевич и Остап, напирая друг на друга, стояли; у открытого окна жесткого вагона и внимательно смотрели на коров, медленно сходивших с насыпи, на хвою, на дощатые дачные платформы.

Leaning against one another, Ippolit Matveyevich and Ostap stood at the open window of the unupholstered railway carriage and gazed at the cows slowly descending the embankment, the pine needles and the plank platforms of the country stations.

Все дорожные анекдоты были уже рассказаны. «Старгородская правда» от вторника прочитана до объявлений и покрыта масляными пятнами. Все цыплята, яйца и маслины съедены.

The traveller's stories had all been told. Tuesday's copy of the, Stargorod Truth had been read right through, including the advertisements, and was now covered in grease spots. The chickens, eggs and olives had all been consumed.

Оставался самый томительный участок пути — последний час перед Москвой.

All that remained was the most wearisome lap of the journey -the last hour before Moscow.

Из реденьких лесочков и рощ подскакивали к насыпи веселенькие дачки. Были среди них деревянные дворцы, блещущие стеклом веранд и свежевыкрашенными железными крышами. Были и простые деревянные срубы с крохотными квадратными оконцами, настоящие капканы для дачников.

Merry little country houses came bounding up to the embankment from areas of sparse woodland and clumps of trees. Some of them were wooden palaces with verandahs of shining glass and newly painted iron roofs. Some were simple log cabins with tiny square windows, real box-traps for holiday-makers.

В то время как пассажиры с видом знатоков рассматривали горизонт и, перевирая сохранившиеся в памяти воспоминания о битве при Калке, рассказывали друг другу прошлое и настоящее Москвы, Ипполит Матвеевич упорно старался представить себе музей мебели. Музей представлялся ему в виде многоверстного коридора, по стенам которого шпалерами стояли стулья. Воробьянинов видел себя быстро идущим между ними.

While the passengers scanned the horizon with the air of experts and told each other about the history of Moscow, muddling up what they vaguely remembered about the battle of Kalka, Ippolit Matveyevich was trying to picture the furniture museum. He imagined a tremendously long corridor lined with chairs. He saw himself walking rapidly along between them.

— Как еще будет с музеем мебели, неизвестно. Обойдется? — встревоженно говорил он.

"We still don't know what the museum will be like... how things will turn out," he was saying nervously.

— Вам, предводитель, пора уже лечиться электричеством, Не устраивайте преждевременной истерики. Если вы уже не можете не переживать, то переживайте молча.

"It's time you had some shock treatment, Marshal. Stop having premature hysterics! If you can't help suffering, at least suffer in silence."

Поезд прыгал на стрелках. Глядя на него, семафоры разевали рты. Пути учащались. Чувствовалось приближение огромного железнодорожного узла. Трава исчезла, ее заменил шлак. Свистели маневровые паровозы. Стрелочники трубили. Внезапно грохот усилился. Поезд вкатился в коридор между порожними составами и, щелкая, как турникет, стал пересчитывать вагоны.

The train bounced over the switches and the signals opened their mouths as they watched it. The railway tracks multiplied constantly and proclaimed the approach of a huge junction. Grass disappeared from the sides and was replaced by cinder; goods trains whistled and signalmen hooted. The din suddenly increased as the train dived in between two lines of empty goods trucks and, clicking like a turnstile, began counting them off.

Пути вздваивались.

The tracks kept dividing.

Поезд выскочил из коридора. Ударило солнце. Низко, по самой земле, разбегались стрелочные фонари, похожие на топорики. Валил дым. Паровоз, отдуваясь, выпустил белоснежные бакенбарды. На поворотном кругу стоял крик. Деповцы загоняли паровоз в стойло.

The train leapt out of the corridor of trucks and the sun came out. Down below, by the very ground, point signals like hatchets moved rapidly backward and forward. There came a shriek from a turntable where depot workers were herding a locomotive into its stall.

От резкого торможения хрустнули поездные суставы. Все завизжало, и Ипполиту Матвеевичу показалось, что он попал в царство зубной боли. Поезд причалил к асфальтовому перрону.

The train's joints creaked as the brakes were suddenly applied. Everything squealed and set Ippolit Matveyevich's teeth on edge. The train came to a halt by an asphalt platform.

Это была Москва. Это был Рязанский — самый свежий и новый из всех московских вокзалов.

It was Moscow. It was Ryazan Station, the freshest and newest of all the Moscow termini.

Ни на одном из восьми остальных вокзалов Москвы нет таких обширных и высоких помещений, как на Рязанском. Весь Ярославский вокзал, с его псевдорусскими гребешками и геральдическими курочками, легко может поместиться в большом буфете-ресторане Рязанского вокзала.

None of the eight other Moscow stations had such vast, high-ceilinged halls as the Ryazan. The entire Yaroslavl station with all its pseudo-Russian heraldic ornamentation could easily have fitted into the large buffet-restaurant of the Ryazan.

Концессионеры с трудом пробились к выходу и очутились на Каланчевской площади. Справа от них высились геральдические курочки Ярославского вокзала. Прямо против них тускло поблескивал Октябрьский вокзал, выкрашенный масляной краской в два цвета. Часы на нем показывали пять минут одиннадцатого. На часах Ярославского вокзала было ровно десять. А посмотрев на темно-синий, украшенный знаками Зодиака циферблат Рязанского вокзала, путешественники заметили, что часы показывали без пяти десять.

The concessionaires pushed their way through to the exit and found themselves on Kalanchev Square. On their right towered the heraldic birds of Yaroslavl Station. Directly in front of them was October Station, painted in two colours dully reflecting the light. The clock showed five past ten. The clock on top of the Yaroslavl said exactly ten o'clock. Looking up at the Ryazan Station clock, with its zodiac dial, the travellers noted that it was five to ten.

— Очень удобно для свиданий! — сказал Остап. — Всегда есть десять минут форы.

"Very convenient for dates," said Ostap. "You always have ten minutes' grace."

Извозчик издал губами поцелуйный звук. Проехали под мостом, и перед путниками развернулась величественная панорама столичного города.

The coachman made a kissing sound with his lips and they passed under the bridge. A majestic panorama of the capital unfolded before them.

— Куда мы, однако, едем? — спросил Ипполит Матвеевич.

"Where are we going, by the way?" Ippolit Matveyevich asked.

— К хорошим людям, — ответил Остап, — в Москве их масса. И все мои знакомые.

"To visit nice people," Ostap replied. "There are masses of them in Moscow and they're all my friends."

— И мы у них остановимся?

"And we're staying with them?"

— Это общежитие. Если не у одного, то у другого место всегда найдется.

"It's a hostel. If we can't stay with one, we can always go to another."

В Охотном ряду было смятение. Врассыпную, с лотками на головах, как гуси, бежали беспатентные лотошники. За ними лениво трусил милиционер. Беспризорные сидели возле асфальтового чана и с наслаждением вдыхали запах кипящей смолы.

On Hunter's Row there was confusion. Unlicensed hawkers were running about in disorder like geese, with their trays on their heads. A militiaman trotted along lazily after them. Some waifs were sitting beside an asphalt vat, breathing in the pleasant smell of boiling tar.

Выехали на Арбатскую площадь, проехали по Пречистенскому бульвару и, свернув направо, остановились на Сивцевом Вражке.

They came out on Arbat Square, passed along Prechistenka Boulevard, and, turning right, stopped in a small street called Sivtsev Vrazhek.

— Что это за дом? — спросил Ипполит Матвеевич.

"What building is that?" Ippolit Matveyevich asked.

стап посмотрел на розовый домик с мезонином и ответил:

Ostap looked at the pink house with a projecting attic and answered:

— Общежитие студентов-химиков имени монаха Бертольда Шварца.

"The Brother Berthold Schwartz Hostel for chemistry students."

— Неужели монаха?

"Was he really a monk? "

— Ну, пошутил, пошутил. Имени Семашко. Как и полагается рядовому студенческому общежитию в Москве, дом студентов-химиков давно уже был заселен людьми, имеющими к химии довольно отдаленное отношение. Студенты расползлись. Часть из них окончила курс и разъехалась по назначениям, часть была исключена за академическую неуспешность. Именно эта часть, год от году возрастая, образовала в розовом домике нечто среднее между жилтовариществом и феодальным поселком. Тщетно пытались ряды новых студентов ворваться в общежитие. Экс-химики были необыкновенно изобретательны и отражали все атаки. На домик махнули рукой. Он стал считаться диким и исчез со всех планов МУНИ. Его как будто бы и не было. А между тем он был, и в нем жили люди.

"No, no I'm only joking. It's the Semashko hostel."
As befits the normal run of student hostels in Moscow, this building had long been lived in by people whose connections with chemistry were somewhat remote. The students had gone their ways; some of them had completed their studies and gone off to take up jobs, and some had been expelled for failing their exams. It was the latter group which, growing in number from year to year, had formed something between a housing co-operative and a feudal settlement in the little pink house. In vain had ranks of freshmen sought to invade the hostel; the ex-chemists were highly resourceful and repulsed all assaults. Finally the house was given up as a bad job and disappeared from the housing programmes of the Moscow real estate administration. It was as though it had never existed. It did exist, however, and there were people living in it.

Концессионеры поднялись по лестнице на второй этаж и свернули в совершенно темный коридор.

The concessionaires went upstairs to the second floor and turned into a corridor cloaked in complete darkness.

— Свет и воздух, — сказал Остап. Внезапно в темноте, у самого локтя Ипполита Матвеевича, кто-то засопел.

"Light and airy!" said Ostap. Suddenly someone wheezed in the darkness, just by Ippolit Matveyevich's elbow.

— Не пугайтесь, — заметил Остап, — это не в коридоре. Это за стеной. Фанера, как известно из физики, — лучший проводник звука. Осторожнее! Держитесь за меня! Тут где-то должен быть несгораемый шкаф.

"Don't be alarmed," Ostap observed. "That wasn't in the corridor, but behind the wall. Plyboard, as you know from physics, is an excellent conductor of sound. Careful! Hold on to me! There should be a cabinet here somewhere."

Крик, который сейчас же издал Воробьянинов, ударившись грудью об острый железный угол, показал, что шкаф действительно где-то тут.

The cry uttered at that moment by Ippolit Matveyevich as he hit his chest against a sharp steel corner showed that there was indeed a cabinet there somewhere.

— Что, больно? — осведомился Остап. — Это еще ничего. Это — физические мучения. Зато сколько здесь было моральных мучений — жутко вспомнить. Тут вот рядом стоял скелет, собственность студента Иванопуло. Он купил его на Сухаревке, а держать в комнате боялся. Так что посетители сперва ударялись о кассу, а потом на них падал скелет. Беременные женщины были очень недовольны.

"Did you hurt yourself?" Ostap inquired. "That's nothing. That's physical pain. I'd hate to think how much mental suffering has gone on here. There used to be a skeleton in here belonging to a student called Ivanopulo. He bought it at the market, but was afraid to keep it in his room. So visitors first bumped into the cabinet and then the skeleton fell on top of them. Pregnant women were always very annoyed."

По лестнице, шедшей винтом, компаньоны поднялись в мезонин. Большая комната мезонина была разрезана фанерными перегородками на длинные ломти, в два аршина ширины каждый. Комнаты были похожи на пеналы, с тем только отличием, что, кроме карандашей и ручек, здесь были люди и примусы.

The partners wound their way up a spiral staircase to the large attic, which was divided by plyboard partitions into long slices five feet wide. The rooms were like pencil boxes, the only difference being that besides pens and pencils they contained people and primus stoves as well.

— Ты дома, Коля? — тихо спросил Остап, остановившись у центральной двери.

"Are you there, Nicky?" Ostap asked quietly, stopping at a central door.

В ответ на это во всех пяти пеналах завозились и загалдели.

The response was an immediate stirring and chattering in all five pencil boxes.

— Дома, — ответили за дверью.

"Yes," came the answer from behind the door.

— Опять к этому дураку гости спозаранку пришли! — зашептал женский голос из крайнего пенала слева.

"That fool's guests have arrived too early again!" whispered a woman's voice in the last box on the left.

— Да дайте же человеку поспать! — буркнул пенал № 2.

"Let a fellow sleep, can't you!" growled box no. 2.

В третьем пенале радостно зашипели:

 There was a delighted hissing from the third box.

— К Кольке из милиции пришли. За вчерашнее стекло.

"It's the militia to see Nicky about that window he smashed yesterday."

В пятом пенале молчали. Там ржал примус и целовались.

No one spoke in the fifth pencil box; instead came the hum of a primus and the sound of kissing.

Остап толкнул ногою дверь. Все фанерное сооружение затряслось, и концессионеры проникли в Колькину щель. Картина, представившаяся взору Остапа, при внешней своей невинности, была ужасна. В комнате из мебели был только матрац в красную полоску, лежавший на четырех кирпичах. Но не это обеспокоило Остапа. Колькина мебель была ему известна давно. Не удивил его и сам Колька, сидящий на матраце с ногами. Но рядом сидело такое небесное создание, что Остап сразу омрачился. Такие девушки никогда не бывают деловыми знакомыми — для этого у них слишком голубые глаза и чистая шея. Это любовницы или, еще хуже, это жены — и жены любимые. И действительно, Коля называл создание Лизой, говорил ей «ты» и показывал ей рожки.

Ostap pushed open the door with his foot. The whole of the plyboard erection gave a shake and the concessionaires entered Nicky's cell. The scene that met Ostap's eye was horrible, despite all its outward innocence. The only furniture in the room was a red-striped mattress resting on four bricks. But it was not that which disturbed Ostap, who had long been aware of the state of Nicky's furniture; nor was he surprised to see Nicky himself, sitting on the legged mattress. It was the heavenly creature sitting beside him who made Ostap's face cloud over immediately. Such girls never make good business associates. Their eyes are too blue and the lines of their necks too clean for that sort of thing. They make mistresses or, what is worse, wives-beloved wives. And, indeed, Nicky addressed this creature as Liza and made funny faces at her.

Ипполит Матвеевич снял свою касторовую шляпу. Остап вызвал Колю в коридор. Там они долго шептались.

Ippolit Matveyevich took off his beaver cap, and Ostap led Nicky out into the corridor, where they conversed in whispers for some time.

— Прекрасное утро, сударыня, — сказал Ипполит Матвеевич.

"A splendid morning, madam," said Ippolit Matveyevich.

Голубоглазая сударыня засмеялась и без всякой видимой связи с замечанием Ипполита Матвеевича заговорила о том, какие дураки живут в соседнем пенале.

The blue-eyed madam laughed and, without any apparent bearing on Ippolit Matveyevich's remark, began telling him what fools the people in the next box were.

— Они нарочно заводят примус, чтобы не было слышно, как они целуются. Но, вы поймите, это же глупо. Мы все слышим. Вот они действительно ничего уже не слышат из-за своего примуса. Хотите, я вам сейчас покажу? Слушайте!

"They light the primus on purpose so that they won't be heard kissing. But think how silly that is. We can all hear. The point is they don't hear anything themselves because of the primus. Look, I'll show you."

И Колина жена, постигшая все тайны примуса, громко сказала.

And Nicky's wife, who had mastered all the secrets of the primus stove, said loudly:

— Зверевы дураки!

"The Zveryevs are fools!"

За стеной слышалось адское пение примуса и звуки поцелуев.

 From behind the wall came the infernal hissing of the primus stove and the sound of kisses.

— Видите? Они ничего не слышат. Зверевы дураки, болваны и психопаты. Видите!..

"You see! They can't hear anything. The Zveryevs are fools, asses and cranks! You see!"

— Да, — сказал Ипполит Матвеевич.

"Yes," said Ippolit Matveyevich.

— А мы примуса не держим. Зачем? Мы ходим обедать в вегетарианскую столовую, хотя я против вегетарианской столовой. Но когда мы с Колей поженились, он мечтал о том, как мы вместе будем ходить в вегетарианку. Ну вот мы и ходим. Я очень люблю мясо. А там котлеты из лапши. Только вы, пожалуйста, ничего не говорите Коле… В это время вернулся Коля с Остапом.

"We don't have a primus, though. Why? Because we eat at the vegetarian canteen, although I'm against a vegetarian diet. But when Nicky and I were married, he was longing for us to eat together in the vegetarian canteen, so that's why we go there. I'm actually very fond of meat, but all you get there is rissoles made of noodles. Only please don't say anything to Nicky." At this point Nicky and Ostap returned.

— Ну что ж, раз у тебя решительно нельзя остановиться, мы пойдем к Пантелею.

"Well, then, since we definitely can't stay with you, we'll go and see Pantelei."

— Верно, ребята! — закричал Коля. — Идите к Иванопуло, Это свой парень.

"That's right, fellows," cried Nicky, "go and see Ivanopulo. He's a good sport."

— Приходите к нам в гости, — сказала Колина жена, — мы с мужем будем очень рады.

"Come and visit us," said Nicky's wife. "My husband and I will always be glad to see you."

— Опять в гости зовут! — возмутились в крайнем пенале. — Мало им гостей!

"There they go inviting people again!" said an indignant voice in the last pencil box. "As though they didn't have enough visitors!"

— А вы — дураки, болваны и психопаты, не ваше дело! — сказала Колина жена, не повышая голоса.

"Mind your own business, you fools, asses and cranks!" said Nicky's wife without raising her voice.

— Ты слышишь, Иван Андреевич, — заволновались в крайнем пенале, — твою жену оскорбляют, а ты молчишь.

"Do you hear that, Ivan Andreyevich?" said an agitated voice in the last box. "They insult your wife and you say nothing."

Подали свой голос невидимые комментаторы и из других пеналов. Словесная перепалка разрасталась. Компаньоны ушли вниз, к Иванопуло.

 Invisible commentators from the other boxes added their voices to the fray and the verbal cross-fire increased. The partners went downstairs to Ivanopulo.

Студента не было дома. Ипполит Матвеевич зажег спичку. На дверях висела записка: «Буду не раньше 9 ч. Пантелей».

 The student was not at home. Ippolit Matveyevich lit a match and saw that a note was pinned to the door. It read: "Will not be back before nine. Pantelei".

— Не беда, — сказал Остап, — я знаю, где ключ. Он пошарил под несгораемой кассой, достал ключ и открыл дверь.

"That's no harm," said Ostap. "I know where the key is." He groped underneath the cabinet, produced a key, and unlocked the door.

Комната студента Иванопуло была точно такого же размера, как и Колина, но зато угловая. Одна стена ее была каменная, чем студент очень гордился. Ипполит Матвеевич с огорчением заметил, что у студента не было даже матраца.

Ivanopulo's room was exactly of the same size as Nicky's, but, being a corner room, had one wall made of brick; the student was very proud of it. Ippolit Matveyevich noted with dismay that he did not even have a mattress.

— Отлично устроимся, — сказал Остап, — приличная кубатура для Москвы. Если мы уляжемся все втроем на полу, то даже останется немного места. А Пантелей — сукин сын! Куда он девал матрац, интересно знать?

"This will do nicely," said Ostap. "Quite a decent size for Moscow. If we all three lie on the floor, there will even be some room to spare. I wonder what that son of a bitch, Pantelei, did with the mattress."

Окно выходило в переулок. Там ходил милиционер. Напротив, в домике, построенном на манер готической башни, помещалось посольство крохотной державы. За железной решеткой играли в теннис. Летал белый мячик. Слышались короткие возгласы.

The window looked out on to a narrow street. A militiaman was walking up and down outside the little house opposite, built in the style of a Gothic tower, which housed the embassy of a minor power. Behind the iron gates some people could be seen playing tennis. The white ball flew backward and forward accompanied by short exclamations.

— Аут, — сказал Остап, — класс игры невысокий. Однако давайте отдыхать.

"Out!" said Ostap. "And the standard of play is not good. However, let's have a rest."

Концессионеры разостлали на полу газеты. Ипполит Матвеевич вынул подушку-думку, которую возил с собой.

The concessionaires spread newspapers on the floor and Ippolit Matveyevich brought out the cushion which he carried with him.

Остап повалился на телеграммы и заснул. Ипполит Матвеевич спал уже давно.

 Ostap dropped down on to the papers and dozed off. Vorobyaninov was already asleep.

ГЛАВА XVII. УВАЖАЙТЕ МАТРАЦЫ, ГРАЖДАНЕ!

CHAPTER SEVENTEEN. HAVE RESPECT FOR MATTRESSES, CITIZENS!

— Лиза, пойдем обедать!

"Liza, let's go and have dinner!"

— Мне не хочется. Я вчера уже обедала.

"I don't feel like it. I had dinner yesterday."

— Я тебя не понимаю.

"I don't get you."

— Не пойду я есть фальшивого зайца.

"I'm not going to eat mock rabbit."

— Ну, и глупо!

"Oh, don't be silly!"

— Я не могу питаться вегетарианскими сосисками.

"I can't exist on vegetarian sausages."

— Сегодня будешь есть шарлотку.

"Today you can have apple pie."

— Мне что-то не хочется.

"I just don't feel like it."

— Говори тише. Все слышно. И молодые супруги перешли на драматический шепот.

"Not so loud. Everything can be heard." The young couple changed voices to a stage whisper.

Через две минуты Коля понял в первый раз за три месяца супружеской жизни, что любимая женщина любит морковные, картофельные и гороховые сосиски гораздо меньше, чем он.

Two minutes later Nicky realized for the first time in three months of married life that his beloved liked sausages of carrots, potatoes, and peas less than he did.

— Значит, ты предпочитаешь собачину диетическому питанию? — закричал Коля, в горячности не учтя подслушивающих соседей.

"So you prefer dog meat to a vegetarian diet," cried Nicky, disregarding the eavesdropping neighbours in his burst of anger.

— Да говори тише! — громко закричала Лиза. И потом ты ко мне плохо относишься. Да! Я люблю мясо! Иногда. Что же тут дурного?

"Not so loud, I say!" shouted Liza. "And then you're nasty to me! Yes, I do like meat. At times. What's so bad about that?"

Коля изумленно замолчал. Этот поворот был для него неожиданным. Мясо пробило бы в Колином бюджете огромную, незаполнимую брешь. Прогуливаясь вдоль матраца, на котором, свернувшись в узелок, сидела раскрасневшаяся Лиза, молодой супруг производил отчаянные вычисления.

Nicky said nothing in his amazement. This was an unexpected turn of events. Meat would make an enormous, unfillable hole in his budget. The young husband strolled up and down beside the mattress on which the red-faced Liza was sitting curled up into a ball, and made some desperate calculations.

Копирование на кальку в чертежном бюро «Техносила» давало Коле Калачову даже в самые удачные месяцы никак не больше сорока рублей. За квартиру Коля не платил. В диком поселке не было управдома, и квартирная плата была там понятием абстрактным. Десять рублей уходило на обучение Лизы кройке и шитью на курсах с правами строительного техникума. Обед на двоих (одно первое — борщ монастырский и одно второе — фальшивый заяц или настоящая лапша), съедаемый честно пополам в вегетарианской столовой «Не укради», вырывал из бюджета супругов тринадцать рублей в месяц. Остальные деньги расплывались неизвестно куда. Это больше всего смущало Колю. «Куда идут деньги?» — задумывался он, вытягивая рейсфедером на небесного цвета кальке длинную и тонкую линию. При таких условиях перейти на мясоедение значило гибель. Поэтому Коля пылко заговорил:

His job of tracing blueprints at the Technopower design office brought Nicky Kalachov no more than forty roubles, even in the best months. He did not pay any rent for the apartment for there was no housing authority in that jungle settlement and rent was an abstract concept. Ten roubles went on Liza's dressmaking lessons. Dinner for the two of them (one first course of monastery beet soup and a second course of phoney rabbit or genuine noodles) consumed in two honestly halved portions in the Thou-Shalt-Not-Steal vegetarian canteen took thirteen roubles each month from the married couple's budget. The rest of their money dwindled away heavens knows where. This disturbed Nicky most of all. "Where does the money go?" he used to wonder, drawing a thin line with a special pen on sky-blue tracing paper. A change to meat-eating under these circumstances would mean ruin. That was why Nicky had spoken so heatedly.

— Подумай только, пожирать трупы убитых животных! Людоедство под маской культуры! Все болезни происходят от мяса.

"Just think of eating the bodies of dead animals. Cannibalism in the guise of culture. All diseases stern from meat."

— Конечно, — с застенчивой иронией сказала Лиза. — Например, ангина.

"Of course they do," said Liza with modest irony, "angina, for instance."

— Да, да, и ангина! А что ты думаешь? Организм, ослабленный вечным потреблением мяса, не в силах сопротивляться инфекции.

"Yes, they do-including angina. Don't you believe me? The organism is weakened by the continual consumption of meat and is unable to resist infection."

— Как это глупо!

"How stupid!"

— Не это глупо. Глуп тот, кто стремится набить свой желудок, не заботясь о количестве витаминов.

"It's not stupid. It's the stupid person who tries to stuff his stomach full without bothering about the quantity of vitamins."

Коля вдруг замолчал. Все больше и больше заслоняя фон из пресных и вялых лапшевников, каши, картофельной чепухи, перед Колиным внутренним оком предстала обширная свиная котлета. Она, как видно, только что соскочила со сковороды. Она еще шипела, булькала и выпускала пряный дым. Кость из котлеты торчала, как дуэльный пистолет.

Nicky suddenly became quiet. An enormous pork chop had loomed up before his inner eye, driving the insipid, uninteresting baked noodles, porridge and potato nonsense further and further into the background. It seemed to have just come out of the pan. It was sizzling, bubbling, and giving off spicy fumes. The bone stuck out like the barrel of a duelling pistol.

— Ведь ты пойми, — закричал Коля, — какая-нибудь свиная котлета отнимает у человека неделю жизни!

"Try to understand," said Nicky, "a pork chop reduces a man's life by a week."

— Пусть отнимает! — сказала Лиза. — Фальшивый заяц отнимает полгода. Вчера, когда мы съели морковное жаркое, я почувствовала, что умираю. Только я не хотела тебе говорить.

"Let it," said Liza. "Mock rabbit reduces it by six months. Yesterday when we were eating that carrot entree I felt I was going to die. Only I didn't want to tell you."

— Почему же ты не хотела говорить?

"Why didn't you want to tell me?"

— У меня не было сил. Я боялась заплакать.

"I hadn't the strength. I was afraid of crying."

— А теперь ты не боишься?

"And aren't you afraid now?"

— Теперь мне уже все равно.
Лиза всплакнула.

"Now I don't care." Liza began sobbing.

— Лев Толстой, — сказал Коля дрожащим голосом, — тоже не ел мяса.

"Leo Tolstoy," said Nicky in a quavering voice, "didn't eat meat either."

— Да-а, — ответила Лиза, икая от слез, — граф ел спаржу.

"No," retorted Liza, hiccupping through her tears, "the count ate asparagus."

— Спаржа не мясо.

"Asparagus isn't meat."

— А когда он писал «Войну и мир», он ел мясо! Ел, ел, ел! И когда «Анну Каренину» писал — лопал, лопал, лопал!

"But when he was writing War and Peace he did eat meat. He did! He did! And when he was writing Anna Karenina he stuffed himself and stuffed himself."

— Да замолчи!

"Do shut up!"

— Лопал! Лопал! Лопал!

"Stuffed himself! Stuffed himself!"

— А когда «Крейцерову сонату» писал, тогда тоже лопал? — ядовито спросил Коля.

"And I suppose while he was writing The Kreutzer Sonata he also stuffed himself?" asked Nicky venomously.

— «Крейцерова соната» маленькая. Попробовал бы он написать «Войну и мир», сидя на вегетарианских сосисках!

"The Kreutzer Sonata is short. Just imagine him trying to write War and Peace on vegetarian sausages!"

— Что ты, наконец, прицепилась ко мне со своим Толстым?

"Anyway, why do you keep nagging me about your Tolstoy?"

— Я к тебе прицепилась с Толстым? Я? Я к вам прицепилась с Толстым?

"Me nag you about Tolstoy! I like that. Me nag you!"

Коля тоже перешел на «вы» — В пеналах громко ликовали. Лиза поспешно с затылка на лоб натягивала голубую вязаную шапочку.

There was loud merriment in the pencil boxes. Liza hurriedly pulled a blue knitted hat on to her head.

— Куда ты идешь?

"Where are you going?"

— Оставь меня в покое. Иду по делу.

"Leave me alone. I have something to do."

И Лиза убежала.

And she fled.

«Куда она могла пойти?» — подумал Коля. Он прислушался.

"Where can she have gone?" Nicky wondered. He listened hard.

— Много воли дано вашей сестре при советской власти, — сказали в крайнем слева пенале.
— Утопится? — решили в третьем пенале. Пятый пенал развел примус и занялся обыденными поцелуями. Лиза взволнованно бежала по улицам.

"Women like you have a lot of freedom under the Soviet regime," said a voice in the last pencil box on the left. "She's gone to drown herself," decided the third pencil box. The fifth pencil box lit the primus and got down to the routine kissing. Liza ran from street to street in agitation.

Был тот час воскресного дня, когда счастливцы везут по Арбату с рынка матрацы.

It was that Sunday hour when lucky people carry mattresses along the Arbat and from the market.

Молодожены и советские середняки — главные покупатели пружинных матрацев. Они везут их стоймя и обнимают обеими руками. Да как им не обнимать голубую, в лоснящихся цветочках, основу своего счастья!

Newly-married couples and Soviet farmers are the principal purchasers of spring mattresses. They carry them upright, clasping them with both arms. Indeed, how can they help clasping those blue, shiny-flowered foundations of their happiness!

Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! Это — семейный очаг, альфа и омега меблировки, общее и целое домашнего уюта, любовная база, отец примуса? Как сладко спать под демократический звон его пружин! Какие чудесные сны видит человек, засыпающий на его голубой дерюге! Каким уважением пользуется каждый матрацевладелец.

Citizens! have respect for a blue-flowered spring mattress. It's a family hearth. The be-all and the end-all of furnishings and the essence of domestic comfort; a base for love-making; the father of the primus. How sweet it is to sleep to the democratic hum of its springs. What marvelous dreams a man may have when he falls asleep on its blue hessian. How great is the respect enjoyed by a mattress owner.

Человек, лишенный матраца, жалок. Он не существует. Он не платит налогов, не имеет жены, знакомые не дают ему взаймы денег «до среды», шоферы такси посылают ему вдогонку оскорбительные слова, девушки смеются над ним: они не любят идеалистов. Человек, лишенный матраца, большей частью пишет стихи:

A man without a mattress is pitiful. He does not exist. He does not pay taxes; he has no wife; friends will not lend him money "until Wednesday"; cab-drivers shout rude words after him and girls laugh at him. They do not like idealists. People without mattresses largely write such verse as:

Под мягкий звон часов Буре приятно отдыхать в качалке.
Снежинки вьются на дворе, и, как мечты, летают галки.

It's nice to rest in a rocking-chair
To the quiet tick of a Bouret clock.
When snow flakes swirling fill the air
And the daws pass, like dreams, In a flock.

Творит он за высокой конторкой телеграфа, задерживая деловых матрацевладельцев, пришедших отправлять телеграммы.

They compose the verse at high desks in the post office, delaying the efficient mattress owners who come to send telegrams.

Матрац ломает жизнь человеческую. В его обивке и пружинах таится некая сила, притягательная и до сих пор не исследованная. На призывный звон его пружин стекаются люди и вещи. Приходит финагент и девушки. Они хотят дружить с матрацевладельцами. Финагент делает это в целях фискальных, преследующих государственную пользу, а девушки — бескорыстно, повинуясь законам природы.

A mattress changes a man's life. There is a certain attractive, unfathomed force hidden in its covering and springs. People and things come together to the alluring ring of its springs. It summons the income-tax collector and girls. They both want to be friends with the1 mattress owner. The tax collector does so for fiscal reasons and for the benefit of the state, and the girls do so unselfishly, obeying the laws of nature.

Начинается цветение молодости. Финагент, собравши налог, как пчела собирает весеннюю взятку, с радостным гулом улетает в свой участковый улей. А отхлынувших девушек заменяет жена и примус «Ювель № 1».

Youth begins to bloom. Having collected his tax like a bumblebee gathering spring honey, the tax collector flies away with a joyful hum to his district hive. And the fast-retking girls are replaced by a wife and a Jewel No. 1 primus.

Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений. По ночам он издает звон падающего мяча. Ему нужна этажерка. Ему нужен стол на глупых тумбах. Лязгая пружинами, он требует занавесей, портьер и кухонной посуды. Он толкает человека и говорит ему:

A mattress is insatiable. It demands sacrifices. At night it makes the sound of a bouncing ball. It needs a bookcase. It needs a table with thick stupid legs. Creaking its springs, it demands drapes, a door curtain, and pots and pans for the kitchen. It shoves people and says to them:

— Пойди! Купи рубель и скалку!

"Goon! Buy a washboard and rolling-pin!"

— Мне стыдно за тебя, человек, у тебя до сих пор нет ковра!

"I'm ashamed of you, man. You haven't yet got a carpet."

— Работай! Я скоро принесу тебе детей! Тебе нужны деньги на пеленки и колясочку. Матрац все помнит и все делает по-своему. Даже поэт не может избежать общей участи. Вот он везет с рынка матрац, с ужасом прижимаясь к его мягкому брюху.

"Work! I'll soon give you children. You need money for nappies and a pram." A mattress remembers and does everything in its own way. Not even a poet can escape the common lot. Here he comes, carrying one from the market, hugging it to his soft belly with horror.

— Я сломлю твое упорство, поэт! — говорит матрац. — Тебе уже не надо будет бегать на телеграф писать стихи. Да и вообще стоит ли их писать? Служи! И сальдо будет всегда в твою пользу. Подумай о жене и детях.

"I'll break down your resistance, poet," says the mattress. "You no longer need to run to the post office to write poetry. And, anyway, is it worth writing? Work and the balance will always be in your favour. Think about your wife and children!"

— У меня нет жены! — кричит поэт, отшатываясь от пружинного учителя.

"I haven't a wife," cries the poet, staggering back from his sprung teacher.

— Она будет. И я не поручусь, что это будет самая красивая девушка на земле. Я не знаю даже, будет ли она добра. Приготовься ко всему. У тебя родятся дети.

"You will have! But I don't guarantee she will be the loveliest girl on earth. I don't even know whether she will be kind. Be prepared for anything. You will have children."

— Я не люблю детей!

"I don't like children."

— Ты полюбишь их!

"You will."

— Вы пугаете меня, гражданин матрац!

"You frighten me, citizen mattress."

— Молчи, дурак! Ты не знаешь всего! Ты еще возьмешь в Мосдреве кредит на мебель.

"Shut up, you fool. You don't know everything. You'll also obtain credit from the Moscow woodworking factory."

— Я убью тебя, матрац!

"I'll kill you, mattress!"

— Щенок! Если ты осмелишься это сделать, соседи донесут на тебя в домоуправление.

"Puppy! If you dare to, the neighbours will denounce you to the housing authority."

Так каждое воскресенье, под радостный звон матрацев, циркулируют по Москве счастливцы.
Но не этим одним, конечно, замечательно московское воскресенье. Воскресенье — музейный день.

So every Sunday lucky people cruise around Moscow to the joyful sound of mattresses. But that is not the only thing, of course, which makes a Moscow Sunday. Sunday is museum day.

Есть в Москве особая категория людей. Она ничего не понимает в живописи, не интересуется архитектурой и не любит памятников старины. Эта категория посещает музеи исключительно потому, что они расположены в прекрасных зданиях. Эти люди бродят по ослепительным залам, завистливо рассматривают расписные потолки, трогают руками то, что трогать воспрещено, и беспрерывно бормочут:

There is a special group of people in Moscow who know nothing about art, are not interested in architecture, and do not like historical monuments. These people visit museums solely because they are housed in splendid buildings. These people stroll through the dazzling rooms, look enviously at the frescoes, touch the things they are requested not to touch, and mutter continually:

— Эх! Люди жили!

"My, how they used to live!"

Им не важно, что стены расписаны французом Пюви де Шаванном. Им важно узнать, сколько это стоило бывшему владельцу особняка. Они поднимаются по лестнице с мраморными изваяниями на площадках и представляют себе, сколько лакеев стояло здесь, сколько жалованья и чаевых получал каждый лакей. На камине стоит фарфор, но они, не обращая на него внимания, решают, что камин — штука невыгодная: слишком много уходит дров. В столовой, обшитой дубовой панелью, они не смотрят на замечательную резьбу. Их мучит одна мысль; что ел здесь бывший хозяин-купец и сколько бы это стоило при теперешней дороговизне?

They are not concerned with the fact that the murals were painted by the Frenchman Puvis de Chavannes. They are only concerned with how much they cost the former owner of the house. They go up staircases with marble statues on the landings and try to imagine how many footmen used to stand there, what wages were paid to them, and how much they received in tips. There is china on the mantelpiece, but they disregard it and decide that a fireplace is not such a good thing, as it uses up a lot of wood. In the oak-panelled dining-room they do not examine the wonderful carving. They are troubled by one thought: what used the former merchant-owner to eat there and how much would it cost at present prices.

В любом музее можно найти таких людей. В то время как экскурсии бодро маршируют от одного шедевра к другому, такой человек стоит посреди зала и, не глядя ни на что, мычит тоскуя:

People like this can be found in any museum. While the conducted tours are cheerfully moving from one work of art to another, this kind of person stands in the middle of the room and, looking in front of him, sadly moans:

— Эх! Люди жили!

"My, how they used to live!"

Лиза бежала по улице, проглатывая слезы. Мысли подгоняли ее. Она думала о своей счастливой и бедной жизни.

Liza ran along the street, stifling her tears. Her thoughts spurred her on. She was thinking about her poor, unhappy life.

«Вот, если бы был еще стол и два стула, было бы совсем хорошо. И примус в конце концов нужно завести. Нужно как-то устроиться».

"If we just had a table and two more chairs, it would be fine. And we'll have a primus in the long run. We must get organized."

Она пошла медленнее, потому что внезапно вспомнила о ссоре с Колей. Кроме того, ей очень хотелось есть. Ненависть к мужу разгорелась в ней внезапно.

She slowed down, suddenly remembering her quarrel with Nicky. Furthermore, she felt hungry. Hatred for her husband suddenly welled up in her.

— Это просто безобразие! — сказала она вслух. Есть захотелось еще сильней.

"It's simply disgraceful," she said aloud.
She felt even more hungry.

— Хорошо же, хорошо. Я сама знаю, что мне делать.

"Very well, then, I know what I'll do."

И Лиза, краснея, купила у торговки бутерброд с вареной колбасой. Как она ни была голодна, есть на улице показалось неудобным. Как-никак, а она всетаки была матрацевладелицей и тонко разбиралась в жизни. Она оглянулась и вошла в подъезд двухэтажного особняка. Там, испытывая большое наслаждение, она принялась за бутерброд. Колбаса была обольстительна. Большая экскурсия вошла в подъезд. Проходя мимо стоявшей у стены Лизы, экскурсанты посматривали на нее. «Пусть видят!» — решила озлобленная Лиза.

And Liz blushingly bought a slice of bread and sausage from a vendor. Hungry as she was, it was awkward eating in the street. She was, after all, a mattress-owner and understood the subtleties of life. Looking around, she turned into the entrance to a large two-storeyed house. Inside, she attacked the slice of bread and sausage with great avidity. The sausage was delicious. A large group of tourists entered the doorway. They looked at Liza by the wall as they passed.
Let them look! decided the infuriated girl.

ГЛАВА XVIII. МУЗЕЙ МЕБЕЛИ

CHAPTER EIGHTEEN. THE FURNITURE MUSEUM

Лиза вытерла платочком рот и смахнула с кофточки крошки. Ей стало веселее. Она стояла перед вывеской:

Liza wiped her mouth with a handkerchief and brushed the crumbs off her blouse. She felt happier. She was standing in front of a notice that read:

МУЗЕЙ МЕБЕЛЬНОГО МАСТЕРСТВА

MUSEUM OF FURNITURE-MAKING

Возвращаться домой было неудобно. Идти было не к кому. В карманчике лежало двадцать копеек, И Лиза решила начать самостоятельную жизнь с посещения музея. Проверив наличность, Лиза пошла в вестибюль.

To return home would be awkward. She had no one she could go and see. There were twenty kopeks in her pocket. So Liza decided to begin her life of independence with a visit to the museum. Checking her cash in hand, she went into the lobby.

Там она сразу наткнулась на человека в подержанной бороде, который, упершись тягостным взглядом в малахитовую колонну, цедил сквозь усы:

Inside she immediately bumped into a man with a shabby beard who was staring at a malachite column with a grieved expression and muttering through his moustache:

— Богато жили люди!

"People certainly lived well!"

Лиза с уважением посмотрела на колонну и прошла наверх.

Liza looked respectfully at the column and went upstairs.

В маленьких квадратных комнатах, с такими низкими потолками, что каждый входящий туда человек казался гигантом, Лиза бродила минут десять.

For ten minutes or so she sauntered through small square rooms with ceilings so low that people entering them looked like giants.

Это были комнаты, обставленные павловским ампиром, красным деревом и карельской березой — мебелью строгой, чудесной и воинственной. Два квадратных шкафа, стеклянные дверцы которых были крестнакрест пересечены копьями, стояли против письменного стола. Стол был безбрежен. Сесть за него было все равно, что сесть за Театральную площадь, причем Большой театр с колоннадой и четверкой бронзовых коняг, волокущих Аполлона на премьеру «Красного мака», показался бы на столе чернильным прибором, Так по крайней мере чудилось Лизе, воспитываемой на морковке как некий кролик. По углам стояли кресла с высокими спинками, верхушки которых были загнуты на манер бараньих рогов. Солнце лежало на персиковой обивке кресел.

The rooms were furnished in the style of the period of Emperor Paul with mahogany and Karelian birch furniture that was austere, magnificent, and militant. Two square dressers, the doors of which were crisscrossed with spears, stood opposite a writing desk. The desk was vast. Sitting at it would have been like sitting at the Theatre Square with the Bolshoi Theatre with its colonnade and four bronze horses drawing Apollo to the first night of "The Red Poppy" as an inkwell. At least, that is how it seemed to Liza, who was being reared on carrots like a rabbit. There were high-backed chairs in the corners of the room with tops twisted to resemble the horns of a ram. The sunshine lay on their peach-coloured covers.

В такое кресло хотелось сейчас же сесть, но сидеть на нем воспрещалось.

The chairs looked very inviting, but it was forbidden to sit on them.

Лиза мысленно сопоставила, как выглядело бы кресло бесценного павловского ампира рядом с ее матрацем в красную полоску. Выходило — ничего себе. Она прочла на стене табличку с научным и идеологическим обоснованием павловского ампира и, огорчаясь тому, что у нее с Колей нет комнаты в этом дворце, вышла в неожиданный коридор.

Liza made a mental comparison to see how a priceless Empire chair would look beside her red-striped mattress. The result was not too bad. She read the plate on the wall which gave a scientific and ideological justification of the period, and, regretting that she and Nicky did not have a room in this palatial building, went out, unexpectedly finding herself in a corridor.

По левую руку от самого пола шли низенькие полукруглые окна. Сквозь них, под ногами, Лиза увидела огромный белый двухсветный зал с колоннами. В зале тоже стояла мебель и блуждали посетители. Лиза остановилась. Никогда еще она не видела зала у себя под ногами.

Along the left-hand-side, at floor level, was a line of semicircular windows. Through them Liza could see below her a huge columned hall with two rows of large windows. The hall was also full of furniture, and visitors strolled about inspecting it. Liza stood still. Never before had she seen a room under her feet.

Дивясь и млея, она долго смотрела вниз. Вдруг она заметила, что там от кресел к бюро переходят ее сегодняшние знакомые — Бендер и его спутник, бритоголовый представительный старик.

Marvelling and thrilling at the sight, she stood for some time gazing downward. Suddenly she noticed the friends she had made that day, Bender and his travelling companion, the distinguished-looking old man with the shaven head; they were moving from the chairs towards the desks.

— Вот хорошо! — сказала Лиза. — Будет не так скучно.

"Good," said Liza. "Now I won't be so bored."

Она очень обрадовалась, побежала вниз и сразу же заблудилась. Она попала в красную гостиную, в которой стояло предметов сорок. Это была ореховая мебель на гнутых ножках. Из гостиной не было выхода. Пришлось бежать назад через круглую комнату с верхним светом, меблированную, казалось, только цветочными подушками.

She brightened up considerably, ran downstairs, and immediately lost her way. She came to a red drawing-room in which there were about forty pieces of furniture. It was walnut furniture with curved legs. There was no exit from the drawing-room, so she had to run back through a circular room with windows at the top, apparently furnished with nothing but flowered cushions.

Она бежала мимо парчовых кресел итальянского Возрождения, мимо голландских шкафов, мимо большой готической кровати с балдахином на черных витых колоннах. Человек на этой постели казался бы не больше ореха.

She hurried past Renaissance brocade chairs, Dutch dressers, a large Gothic bed with a canopy resting on four twisted columns. In a bed like that a person would have looked no larger than a nut.

Наконец, Лиза услышала гул экскурсантов, невнимательно слушавших руководителя, обличавшего империалистические замыслы Екатерины II в связи с любовью покойной императрицы к мебели стиля Луи-Сез.

At length Liza heard the drone of a batch of tourists as they listened inattentively to the guide unmasking the imperialistic designs of Catherine II in connection with the deceased empress's love of Louis Quinze furniture.

Это и был большой двухсветный зал с колоннами. Лиза прошла в противоположный его конец, где знакомый ей товарищ Бендер жарко беседовал со своим бритоголовым спутником. Подходя, Лиза услышала звучный голос:

This was in fact the large columned hall with the two rows of large windows. Liza made towards the far end, where her acquaintance, Comrade Bender, was talking heatedly to his shaven-headed companion. As she approached, she could hear a sonorous voice saying:

— Мебель в стиле шик-модерн. Но это, кажется, не то, что нам нужно.

"The furniture is chic moderne, but not apparently what we want."

— Да, но здесь, очевидно, есть еще и другие залы. Нам необходимо систематически все осмотреть.

"No, but there are other rooms as well. We must examine everything systematically."

— Здравствуйте, — сказала Лиза. Оба повернулись и сразу сморщились.

"Hello!" said Liza. They both turned around and immediately frowned.

— Здравствуйте, товарищ Бендер. Хорошо, что я вас нашла. А то одной скучно. Давайте смотреть все вместе.

"Hello, Comrade Bender. I'm glad I've found you. It's boring by myself. Let's look at everything together."

Концессионеры переглянулись. Ипполит Матвеевич приосанился, хотя ему было неприятно, что Лиза может их задержать а важном деле поисков брильянтовой мебели.

The concessionaires exchanged glances. Ippolit Matveyevich assumed a dignified air, although the idea that Liza might delay their important search for the chair with the jewels was not a pleasant one.

— Мы — типичные провинциалы, — сказал Бендер нетерпеливо, — но как попали сюда вы, москвичка?

"We are typical provincials," said Bender impatiently. "But how did you get here, Miss Moscow?"

— Совершенно случайно. Я поссорилась с Колей.

"Quite by accident. I had a row with Nicky."

— Вот как? — заметил Ипполит Матвеевич.

"Really?" Ippolit Matveyevich observed.

— Ну, покинем этот зал, — сказал Остап.

"Well, let's leave this room," said Ostap.

— А я его еще не смотрела. Он такой красивенький.

"But I haven't looked at it yet. It's so nice."

— Начинается! — шепнул Остап на ухо Ипполиту Матвеевичу. И, обращаясь к Лизе, добавил: — Смотреть здесь совершенно нечего. Упадочный стиль. Эпоха Керенского.

"That's done it!" Ostap whispered to Vorobyaninov. And, turning to Liza, he added: "There's absolutely nothing to see here. The style is decadent. The Kerensky period."

— Тут где-то, мне говорили, есть мебель мастера Гамбса, — сообщил Ипполит Матвеевич, — туда, пожалуй, отправимся.

"I'm told there's some Hambs furniture somewhere here," Ippolit Matveyevich declared. "Maybe we should see that."

Лиза согласилась и, взяв Воробьянинова под руку (он казался ей удивительно милым представителем науки), направилась к выходу. Несмотря на всю серьезность положения и наступивший решительный момент в поисках сокровищ, Бендер, идя позади парочки, игриво смеялся. Его смешил предводитель команчей в роли кавалера.

Liza agreed and, taking Vorobyaninov's arm (she thought him a remarkably nice representative of science), went towards the exit. Despite the seriousness of the situation, at this decisive moment in the treasure hunt, Bender laughed good-humouredly as he walked behind the couple. He was amused at the chief of the Comanche in the role of a cavalier.

Лиза сильно стесняла концессионеров. В то время как они одним взглядом определяли, что в комнате нужной мебели нет, и невольно влеклись в следующую, Лиза подолгу застревала в каждом отделе. Она прочитывала вслух все печатные критики на мебель, отпускала острые замечания насчет посетителей и подолгу застаивалась у каждого экспоната. Невольно и совершенно незаметно для себя она приспосабливала виденную мебель к своей комнате и потребностям. Готическая кровать ей совсем не понравилась. Кровать была слишком велика. Если бы даже Коле удалось чудом получить комнату в три квадратных сажени, то и тогда средневековое ложе не поместилось бы в комнате. Однако Лиза долго обхаживала кровать, обмеривала шажками ее подлинную площадь. Лизе было очень весело. Она не замечала кислых физиономий своих спутников, рыцарские характеры которых не позволяли им сломя голову броситься в комнату мастера Гамбса.

Liza was a great hindrance to the concessionaires. Whereas they could determine at a glance whether or not the room contained the furniture they were after, and if not, automatically make for the next, Liza browsed at length in each section. She read all the printed tags, made cutting remarks about the other visitors, and dallied at each exhibit. Completely without realizing it, she was mentally adapting all the furniture she saw to her own room and requirements. She did not like the Gothic bed at all. It was too big. Even if Nicky in some miraculous way acquired a room six yards square, the mediaeval couch would still not fit into it. Liza walked round and round the bed, measuring its true area in paces. She was very happy. She did not notice the sour faces of her companions, whose chivalrous natures prevented them from heading for the Hambs room at full pelt.

— Потерпим, — шепнул Остап, — мебель не уйдет; а вы, предводитель, не жмите девочку. Я ревную. Воробьянинов самодовольно улыбнулся. Залы тянулись медленно. Им не было конца. Мебель александровской эпохи была представлена многочисленными комплектами. Сравнительно небольшие ее размеры привели Лизу в восторг.

"Let's be patient," Ostap whispered. "The furniture won't run away. And don't squeeze the girl, Marshal, I'm jealous!" Vorobyaninov laughed smugly. The rooms went on and on. There was no end to them. The furniture of the Alexander period was displayed in batches. Its relatively small size delighted Liza.

— Смотрите, смотрите! — доверчиво кричала она, хватая Воробьянинова за рукав. — Видите это бюро? Оно чудно подошло бы к нашей комнате. Правда?

"Look, look!" she cried, seizing Ippolit Matveyevich by the sleeve. "You see that bureau? That would suit our room wonderfully, wouldn't it?"

— Прелестная мебель! — гневно сказал Остап. — Упадочная только.

"Charming furniture," said Ostap testily. "But decadent."

— А здесь я уже была, — сказала Лиза, входя в красную гостиную, — здесь, я думаю, останавливаться не стоит.

"I've been in here already," said Liza as she entered the red drawing-room. "I don't think it's worth stopping here."

К ее удивлению, равнодушные к мебели спутники замерли у дверей, как часовые.

To her astonishment, the indifferent companions were standing stock-still by the door like sentries.

— Что же вы стали? Пойдемте. Я уже устала.

"Why have you stopped? Let's go on. I'm tired."

— Подождите, — сказал Ипполит Матвеевич, освобождаясь от ее руки, — одну минуточку.

"Wait," said Ippolit Matveyevich, freeing his arm. "One moment."

Большая комната была перегружена мебелью. Гамбсовские стулья расположились вдоль стены и вокруг стола. Диван в углу тоже окружали стулья. Их гнутые ножки и удобные спинки были захватывающе знакомы Ипполиту Матвеевичу. Остап испытующе смотрел на него. Ипполит Матвеевич стал красным.

The large room was crammed with furniture. Hambs chairs were arranged along the wall and around a table. The couch in the corner was also encircled by chairs. Their curved legs and comfortable backs were excitingly familiar to Ippolit Matveyevich. Ostap looked at him questioningly. Vorobyaninov was flushed.

— Вы устали, барышня, — сказал он Лизе, — присядьте-ка сюда и отдохните, а мы с ним походим немного. Это, кажется, интересный зал.

"You're tired, young lady," he said to Liza. "Sit down here a moment to rest while he and I walk around a bit. This seems to be an interesting room."

Лизу усадили. Концессионеры отошли к окну.

They sat Liza down. Then the concessionaires went over to the window.

— Они? — опросил Остап.

"Are they the ones?" Ostap asked.

— Как будто они. Нужно более тщательно осмотреть. Все стулья тут? Сейчас я посчитаю. Подождите, подождите…

"It looks like it. I must have a closer look." "Are they all here?"

Воробьянинов стал переводить глаза со стула на стул.
— Позвольте, — сказал он, наконец, — двадцать стульев. Этого не может быть. Их ведь должно быть всего десять.

"I'll just count them. Wait a moment." Vorobyaninov began shifting his eyes from one chair to another. "Just a second," he said at length. "Twenty chairs! That can't be right. There are only supposed to be twelve."

— А вы присмотритесь хорошо. Может быть, это не те стулья.

"Take a good look. They may not be the right ones."

Они стали ходить между стульями.

They began walking among the chairs.

— Ну? — торопил Остап.

"Well?" Ostap asked impatiently.

— Спинка как будто не такая, как у моих.

"The back doesn't seem to be the same as in mine."

— Значит, не те?

"So they aren't the ones?"

— Не те.

"No, they're not."

— Напрасно я с вами связался, кажется.

"What a waste of time it was taking up with you!"

Ипполит Матвеевич был совершенно подавлен.

Ippolit Matveyevich was completely crushed.

— Ладно, — сказал Остап, — заседание продолжается. Стул — не иголка. Найдется. Дайте ордера сюда. Придется вступить в неприятный контакт с администрацией музея. Садитесь рядом с девочкой и сидите. Я сейчас приду.

"All right," said Ostap, "the hearing is continued. A chair isn't a needle in a haystack. We'll find it. Give me the orders. We will have to establish unpleasant contact with the museum curators. Sit down beside the girl and wait. I'll be back soon."

— Чего это вы такой грустный? — говорила Лиза. — Вы устали?

"Why are you so depressed?" asked Liza, "Are you tired?"

Ипполит Матвеевич отделывался молчанием.

Ippolit Matveyevich tried not to answer.

— У вас голова болит?

"Does your head ache?"

— Да немножко. Заботы, знаете ли. Отсутствие женской ласки сказывается на жизненном укладе.

"Yes, slightly. I have worries, you know. Lack of a woman's affection has an effect on one's tenor of life."

Лиза сперва удивилась, а потом, посмотрев на своего бритоголового собеседника, и на самом деле его пожалела. Глаза у Воробьянинова были страдальческие. Пенсне не скрывало резко обозначавшихся мешочков. Быстрый переход от спокойной жизни делопроизводителя уездного загса к неудобному и хлопотливому быту охотника за брильянтами и авантюриста даром не дался. Ипполит Матвеевич сильно похудел, и у него стала побаливать печень. Под суровым надзором Бендера Ипполит Матвеевич терял свою физиономию и быстро растворялся в могучем интеллекте сына турецко-подданного. Теперь, когда он на минуту остался вдвоем с очаровательной гражданкой Калачовой, ему захотелось рассказать ей обо всех горестях и волнениях, но он не посмел этого сделать.

Liza was at first surprised, and then, looking at her bald-headed companion, felt truly sorry for him. Vorobyaninov's eyes were full of suffering. His pince-nez could not hide the sharply outlined bags underneath them. The rapid change from the quiet life of a clerk in a district registry office to the uncomfortable, irksome existence of a diamond hunter and adventurer had left its mark. Ippolit Matveyevich had become extremely thin and his liver had started paining him. Under the strict supervision of Bender he was losing his own personality and rapidly being absorbed by the powerful intellect of the son of a Turkish citizen. Now that he was left alone for a minute with the charming Liza, he felt an urge to tell her about his trials and tribulations, but did not dare to do so.

— Да, — сказал он, нежно глядя на собеседницу, — такие дела. Как же вы поживаете, Елизавета.

"Yes," he said, gazing tenderly at his companion, "that's how it is. How are you, Elizabeth..."

— Петровна. А вас как зовут?

"Petrovna. And what's your name?"

Обменялись именами-отчествами.
«Сказка любви дорогой», — подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в простенькое лицо Лизы. Так страстно, так неотвратимо захотелось старому предводителю женской ласки, отсутствие которой тяжело сказывается на жизненном укладе, что он немедленно взял Лизину лапку в свои морщинистые руки и горячо заговорил о Париже. Ему захотелось быть богатым, расточительным и неотразимым. Ему хотелось увлекать и под шум оркестров пить редереры с красоткой из дамского оркестра в отдельном кабинете. О чем было говорить с этой девочкой, которая безусловно ничего не знает ни о редерерах, ни о дамских оркестрах и которая по своей природе даже не может постичь всей прелести этого жанра, А быть увлекательным так хотелось! И Ипполит Матвеевич обольщал Лизу рассказами о Париже.

They exchanged names and patronymics. "A tale of true love," thought Ippolit Matveyevich, peering into Liza's simple face. So passionately and so irresistibly did the old marshal want a woman's affection that he immediately seized Liza's tiny hand in his own wrinkled hands and began talking enthusiastically of Paris. He wanted to be rich, extravagant and irresistible. He wanted to captivate a beauty from the all-women orchestra and drink champagne with her in a private dining-room to the sound of music. What was the use of talking to a girl who knew absolutely nothing about women's orchestras or wine, and who by nature would not appreciate the delights of that kind of life? But he so much wanted to be attractive! Ippolit Matveyevich enchanted Liza with his account of Paris.

— Вы научный работник? — спросила Лиза.

"Are you a scientist?" asked Liza.

— Да, некоторым образом, — ответил Ипполит Матвеевич, чувствуя, что со времени знакомства с Бендером он вновь приобрел несвойственное ему в последние годы нахальство.

"Yes, to a certain extent,", replied Ippolit Matveyevich, feeling that since first meeting Bender he had regained some of the nerve that he had lost in recent years.

— А сколько вам лет, простите за нескромность?

"And how old are you, if it's not an indiscreet question?"

— К науке, которую я в настоящий момент представляю, это не имеет отношения.

"That has nothing to do with the science which I am at present representing."

Этим быстрым и метким ответом Лиза была покорена.
— Но все-таки? Тридцать? Сорок? Пятьдесят?

Liza was squashed by the prompt and apt reply. "But, anyway-thirty, forty, fifty?"

— Почти. Тридцать восемь.

"Almost. Thirty-seven."

— Ого! Вы выглядите значительно моложе.

"Oh! You look much younger."

Ипполит Матвеевич почувствовал себя счастливым.
— Когда вы доставите мне счастье увидеться с вами снова? — спросил Ипполит Матвеевич в нос.

Ippolit Matveyevich felt happy. "When will you give me the pleasure of seeing you again? " he asked through his nose.

Лизе стало очень стыдно. Она заерзала в кресле и затосковала.
— Куда это товарищ Бендер запропастился? — сказала она тоненьким голосом.

Liza was very ashamed. She wriggled about on her seat and felt miserable. "Where has Comrade Bender got to?" she asked in a thin voice.

— Так когда же? — спросил Воробьянинов нетерпеливо. — Когда и где мы увидимся?

"So when, then?" asked Vorobyaninov impatiently. "When and where shall we meet?"

— Ну, я не знаю. Когда хотите.

"Well, I don't know. Whenever you like."

— Сегодня можно?

"Is today all right?"

— Сегодня?

"Today?"

— Умоляю вас.

"Please!"

— Ну, хорошо. Пусть сегодня. Заходите к нам.

"Well, all right. Today, if you like. Come and see us."

— Нет, давайте встретимся на воздухе. Теперь такие погоды замечательные. Знаете стихи: «Это май — баловник, эти май — чародей веет свежим своим опахалом».

"No, let's meet outside. The weather's so wonderful at present. Do you know the poem 'It's mischievous May, it's magical May, who is waving his fan of freshness'?"

— Это Жарова стихи?

"Is that Zharov?"

— М-м… Кажется. Так сегодня? Где же?

"Mmm... I think so. Today, then? And where?"

— Какой вы странный! Где хотите. Хотите — у несгораемого шкафа? Знаете? Когда стемнеет…

"How strange you are. Anywhere you like. By the cabinet if you want. Do you know it? As soon as it's dark."

Едва Ипполит Матвеевич успел поцеловать Лизе руку, что он сделал весьма торжественно, в три разделения, как вернулся Остап. Остап был очень деловит.

Hardly had Ippolit Matveyevich time to kiss Liza's hand, which he did solemnly and in three instalments, when Ostap returned. He was very businesslike.

— Простите, мадемуазель, — сказал он быстро, но мы с приятелем не сможем вас проводить. Открылось небольшое, но очень важное дельце. Нам надо срочно отправиться в одно место. У Ипполита Матвеевича захватило дыханье.

"I'm sorry, mademoiselle," he said quickly, "but my friend and I cannot see you home. A small but important matter has arisen. We have to go somewhere urgently." Ippolit Matveyevich caught his breath.

— До свиданья, Елизавета Петровна, — сказал он поспешно, — простите, простите, простите, но мы страшно спешим.

"Good-bye, Elizabeth Petrovna," he said hastily. "I'm very, very sorry, but we're in a terrible hurry."

И компаньоны убежали, оставив удивленную Лизу в комнате, обильно обставленной гамбсовской мебелью.

The partners ran off, leaving the astonished Liza in the room so abundantly furnished with Hambs chairs.

— Если бы не я, — сказал Остап, когда они спускались по лестнице, — ни черта бы не вышло. Молитесь на меня! Молитесь, молитесь, не бойтесь, голова не отвалится! Слушайте! Ваша мебель музейного значения не имеет. Ей место не в музее, а в казарме штрафного батальона. Вы удовлетворены этой ситуацией?

"If it weren't for me," said Ostap as they went downstairs, "not a damn thing would get done. Take your hat off to me! Go on! Don't be afraid! Your head won't fall off! Listen! The museum has no use for your furniture. The right place for it is not a museum, but the barracks of a punishment battalion. Are you satisfied with the situation?"

— Что за издевательство! — воскликнул Воробьянинов, начавший было освобождаться из-под ига могучего интеллекта сына турецко-подданного.

"What nerve!" exclaimed Vorobyaninov, who had begun to free himself from the other's powerful intellect.

— Молчание, — холодно сказал Остап, — вы не знаете, что происходит. Если мы сейчас не захватим нашу мебель — кончено. Никогда нам ее не видать. Только что я имел в конторе тяжелый разговорчик с заведующим этой исторической свалкой.

"Silence!" said Ostap coldly. "You don't know what's happening. If we don't get hold of your furniture, everything's lost. We'll never see it. I have just had a depressing conversation with the curator of this historical refuse-dump."

— Ну, и что же? — закричал Ипполит Матвеевич. — Что же сказал вам заведующий?

"Well, and what did he say," cried Ippolit Matveyevich, "this curator of yours? "

— Сказал все, что надо. Не волнуйтесь. «Скажите, — спросил я его, — чем объяснить, что направленная вам по ордеру мебель из Старгорода не имеется в наличности?» Спросил я это, конечно, любезно, в товарищеском порядке. «Какая это мебель? — спрашивает он. — У меня в музее таких фактов не наблюдается». Я ему сразу ордера подсунул. Он полез в книги. Искал полчаса и, наконец, возвращается. Ну, как вы себе представляете? Где эта мебель?
— Продала? — пискнул Воробьянинов.

"He said all he needed to. Don't worry. Tell me,' I said to him, 'how do you explain the fact that the furniture requisitioned in Stargorod and sent to your museum isn't here?" I asked him politely, of course, as a comrade. 'Which furniture?' he asks. 'Such things do not occur in my museum.' I immediately shoved the orders under his nose. He began rummaging in the files. He searched for about half an hour and finally came back. Well, guess what happened to the furniture!" "Not lost? " squeaked Vorobyaninov.

— Представьте себе, нет. Представьте себе, что в таком кавардаке она уцелела. Как я вам уже говорил, музейной ценности она не имеет. Ее свалили в склад, и только вчера, заметьте себе, вчера, через семь лет (она лежала на складе семь лет!), она была отправлена в аукцион на продажу. Аукцион Главнауки. И, если ее не купили вчера или сегодня утром, она наша! Вы удовлетворены?
— Скорее! — закричал Ипполит Матвеевич.
— Извозчик! — завопил Остап. Они сели не торгуясь.

"No, just imagine! Just imagine, it remained safe and sound through allthe confusion. As I told you, it has no museum value. It was dumped in a storehouse and only yesterday, mind you, only yesterday, after seven years-it had been in the storehouse seven years-it was sent to be auctioned. The auction is being held by the chief scientific administration. And provided no one bought it either yesterday or this morning, it's ours." "Quick!" Ippolit Matveyevich shouted. "Taxi!" Ostap yelled. They got in without even arguing about the price.

— Молитесь на меня, молитесь! Не бойтесь, гофмаршал! Вино, женщины и карты нам обеспечены. Тогда рассчитаемся и за голубой жилет.

"Take your hat off to me! Don't be afraid, Hofmarshal! Wine, women and cards will be provided. Then we'll settle for the light-blue waistcoat as well."

В пассаж на Петровке, где помещается аукционный зал, концессионеры вбежали бодрые, как жеребцы.

As friskily as foals, the concessionaires tripped into the Petrovka
arcade where the auction rooms were located.

В первой же комнате аукциона они увидели то, что так долго искали. Все десять стульев Ипполита Матвеевича стояли вдоль стенки на своих гнутых ножках. Даже обивка на них не потемнела, не выгорела, не попортилась. Стулья были свежие и чистые, как будто только что вышли из-под надзора рачительной Клавдии Ивановны.
— Они? — спросил Остап.

In the first auction room they caught sight of what they had long been chasing. All ten chairs were lined along the wall. The upholstery had not even become darker, nor had it faded or been in any way spoiled. The chairs were as fresh and clean as when they had first been removed from the supervision of the zealous Claudia Ivanovna. "Are those the ones?" asked Ostap.

— Боже, боже, — твердил Ипполит Матвеевич, — они, они. Они самые. На этот раз сомнений никаких.

 "My God, my God," Vorobyaninov kept repeating. "They're the ones. The very ones. There's no doubt this time."

— На всякий случай проверим, — сказал Остап, стараясь быть спокойным. Он подошел к продавцу:

"Let's make certain, just in case," said Ostap, trying to remain calm. They went up to an auctioneer.

— Скажите, эти стулья, кажется, из мебельного музея?

"These chairs are from the furniture museum, aren't they? "

— Эти? Эти — да.

"These? Yes, they are."

— А они продаются?

"And they're for sale?"

— Продаются.

"Yes."

— Какая цена?

"At what price?"

— Цены еще нет. Они у нас идут с аукциона.

"No price yet. They're up for auction."

— Ага. Сегодня?

"Aha! Today?"

— Нет. Сегодня торг уже кончился. Завтра с пяти часов.

"No. The auction has finished for today. Tomorrow at five."

— А сейчас они не продаются?

"And they're not for sale at the moment? "

— Нет. Завтра с пяти часов.

"No. Tomorrow at five."

Так, сразу же, уйти от стульев было невозможно.

They could not leave the chairs at once, just like that.

— Разрешите, — пролепетал Ипполит Матвеевич, — осмотреть. Можно?

"Do you mind if we have a look at them?" Ippolit Matveyevich stammered.

Концессионеры долго рассматривали стулья, садились на них, смотрели для приличия и другие вещи. Воробьянинов сопел и все время подталкивал Остапа локтем.

The concessionaires examined the chairs at great length, sat on them, and, for the sake of appearances, looked at the other lots. Vorobyaninov was breathing hard and kept nudging Ostap.

— Молитесь на меня! — шептал Остап. — Молитесь, предводитель.

"Take your hat off to me, Marshal!"

Ипполит Матвеевич был готов не только молиться на Остапа, но даже целовать подметки его малиновых штиблет.

Ippolit Matveyevich was not only prepared to take his hat off to Ostap; he was even ready to kiss the soles of his crimson boots.

— Завтра, — говорил он, — завтра, завтра, завтра. Ему хотелось петь…

"Tomorrow, tomorrow, tomorrow," he kept saying.
He felt an urge to sing.

ГЛАВА XIX. БАЛЛОТИРОВКА ПО-ЕВРОПЕЙСКИ

CHAPTER NINETEEN. VOTING THE EUROPEAN WAY

В то время как друзья вели культурно-просветительный образ жизни, посещали музеи и делали авансы девушкам в Старгороде, на улице Плеханова, двойная вдова Грицацуева, женщина толстая и слабая, совещалась и конспирировала со своими соседками. Все скопом рассматривали оставленную Бендером записку и даже разглядывали ее на свет. Но водяных знаков на ней не было, а если бы они и были, то и тогда таинственные каракули великолепного Остапа не стали бы более ясными.

While the friends were leading a cultured and edifying way of life, visiting museums and making passes at girls, the double-widow Gritsatsuyev, a fat and feeble woman, was consulting and conspiring with her neighbours in Plekhanov Street, Stargorod. They examined the note left by Bender in groups, and even held it up to the light. But it had no watermark, and even if it had, the mysterious squiggles of the splendid Ostap would not have been any clearer.

Прошло три дня. Горизонт оставался чистым. Ни Бендер, ни чайное ситечко, ни дутый браслетик, ни стул не возвращались. Все эти одушевленные и неодушевленные предметы пропали самым загадочным образом.

Three days passed. The horizon remained clear. Neither Bender, the tea strainer, the imitation-gold bracelet, nor the chair returned. These animate and inanimate objects had all disappeared in the most puzzling way.

Тогда вдова приняла радикальные меры. Она пошла в контору «Старгородокой правды», и там ей живо состряпали объявление:

The widow then decided to take drastic measures. She went to the office of the Stargorod Truth, where they briskly concocted for her the following notice:

Умоляю лиц, знающих местопребывание.
Ушел из дому т. Бендер, лет 25–30. Одет в зеленый костюм, желтые ботинки и голубой жилет. Брюнет.
Указавш. прошу сообщ. за приличн. вознагражд. Ул. Плеханова, 15, Грицацуевой

 MISSING FROM HOME. I implore anyone knowing the whereabouts of Com. Bender to inform me. Aged 25-30, brown hair, last seen dressed in a green suit, yellow boots and a blue waistcoat. Information on the above person will be adequately rewarded. Gritsatsuyev, 15 Plekhanov St.

— Это ваш сын? — участливо осведомились в конторе.

"Is he your son?" they asked sympathetically in the office.

— Муж он мне! — ответила страдалица, закрывая лицо платком.

"Husband!" replied the martyr, covering her face with a handkerchief.

— Ах, муж!

"Your husband!"

— Законный. А что?

"Why not? He's legal."

— Да ничего. Вы бы в милицию все-таки обратились.

"Nothing. You ought really to go to the militia."

Вдова испугалась. Милиции она страшилась. Провожаемая странными взглядами, вдова ушла.

The widow was alarmed. She was terrified of the militia. She left, accompanied by curious glances.

Троекратно прозвучал призыв со страниц «Старгородской правды». Но молчала великая страна. Не нашлось лиц, знающих местопребывание брюнета в желтых ботинках. Никто не являлся за приличным вознаграждением. Соседки судачили.
Чело вдовы омрачалось с каждым днем все больше. И странное дело: муж мелькнул, как ракета, утащив с собой в черное небо хороший стул и семейное ситечко, а вдова все любила его. Кто может понять сердце женщины, особенно вдовой?

Three times did the columns of the Stargorod Truth send out their summons, but the great land was silent. No one came forward who knew the whereabouts of a brown-haired man in yellow boots. No one came forward to collect the adequate reward. The neighbours continued to gossip.

К трамваю в Старгороде уже привыкли и садились в него безбоязненно. Кондуктора кричали свежими голосами: «Местов нет», и все шло так, будто трамвай заведен в городе еще при Владимире Красное Солнышко. Инвалиды всех групп, женщины с детьми и Виктор Михайлович Полесов садились в вагоны с передней площадки. На крик: «Получите билеты!" Полесов важно говорил: „Годовой“ — и оставался рядом с вагоновожатым. Годового билета у него не было и не могло быть.

People became used to the Stargorod tramway and rode on it without trepidation. The conductors shouted "Full up" in fresh voices and everything proceeded as though the trams had been going since the time of St. Vladimir the Red Sun. Disabled persons of all categories, women and children and Victor Polesov sat at the front of the cars. To the cry of "Fares please" Polesov used to answer "Season" and remain next to the driver. He did not have a season ticket, nor could he have had one.

Пребывание Воробьянинова и великого комбинатора оставило в городе глубокий след.

The sojourn of Vorobyaninov and the smooth operator left a deep imprint on the town.

Заговорщики тщательно хранили доверенную им тайну. Молчал даже Виктор Михайлович, которого так и подмывало выложить волнующие его секреты первому встречному. Однако, вспоминая могучие плечи Остапа, Полесов крепился. Душу он отводил только в разговорах с гадалкой.

The conspirators carefully kept the secret entrusted to them. Even Polesov kept it, despite the fact that he was dying to blurt out the exciting secret to the first person he met. But then, remembering Ostap's powerful shoulders, he stood firm. He only poured out his heart in conversations with the fortune-teller.

— А как вы думаете, Елена Станиславовна, — говорил он, — чем объяснить отсутствие наших руководителей?

"What do you think, Elena Stanislavovna?" he would ask. "How do you explain the absence of our leaders? "

Елену Станиславовну это тоже весьма интересовало, но она не имела никаких сведений.

Elena Stanislavovna was also very intrigued, but she had no information.

— А не думаете ли вы, Елена Станиславовна, — продолжал неугомонный слесарь, — что они выполняют сейчас особое задание?

"Don't you think, Elena Stanislavovna," continued the indefatigable mechanic, "that they're on a special mission at present?"

Гадалка была убеждена, что это именно так. Того же мнения придерживался, видно, и попугай в красных подштанниках. Он смотрел на Полесова своим круглым разумным глазом, как бы говоря: «Дай семечек, и я тебе сейчас все расскажу. Виктор, ты будешь губернатором. Тебе будут подчинены все слесаря. А дворник дома № 5 так и останется дворником, возомнившим о себе хамом».

The fortune-teller was convinced that this was the case. Their opinion was apparently shared by the parrot in the red underpants as well. It looked at Polesov with a round, knowing eye as if to say: "Give me some seeds and I'll tell you all about it. You'll be governor, Victor. All the mechanics will be in your charge. And the yard-keeper from no. 5 will remain as before- a conceited bum."

— А не думаете ли вы, Елена Станиславовна, что нам нужно продолжать работу? Как-никак, нельзя сидеть сложа руки?

"Don't you think we ought to carry on without them, Elena Stanislavovna? Whatever happens, we can't sit around doing nothing."

Гадалка согласилась и заметила:
— А ведь Ипполит Матвеевич герой!

The fortune-teller agreed and remarked: "He's a hero, our Ippolit Matveyevich."

— Герой, Елена Станиславовна! Ясно. А этот боевой офицер с ним? Деловой человек! Как хотите, Елена Станиславовна, а дело так стоять не может. Решительно не может.

"He is a hero, Elena Stanislavovna, that's clear. But what about the officer with him? A go-getting fellow. Say what you like, Elena Stanislavovna, but things can't go on like this. They definitely can't."

И Полесов начал действовать. Он делал регулярные визиты всем членам тайного общества «Меча к орала», особенно допекая осторожного владельца одесской бубличной артели «Московские баранки», гражданина Кислярского. При виде Полесова Кислярский чернел. А слова о необходимости действовать доводили боязливого бараночника до умоисступления.

And Polesov began to act. He made regular visits to all the members of the secret society "Sword and Ploughshare", pestering Kislarsky, the canny owner of the Odessa Roll Bakery of the Moscow Bun artel, in particular. At the sight of Polesov, Kislarsky's face darkened. And his talk of the need to act drove the timid bun-maker to distraction.

К концу недели все собрались у Елены Станиславовны в комнате с попугаем. Полесов кипел.

Towards the week-end they all met at Elena Stanislavovna's in the room with the parrot. Polesov was bursting with energy.

— Ты, Виктор, не болбочи, — говорил ему рассудительный Дядьев, — чего ты целыми днями по городу носишься?

"Stop blathering, Victor," said the clear-thinking Dyadyev. "What have you been careering round the town for days on end for?"

— Надо действовать! — кричал Полесов.

"We must act!" cried Polesov.

— Действовать надо, а вот кричать совершенно не надо. Я, господа, вот как себе все это представляю. Раз Ипполит Матвеевич сказал — дело святое. И, надо полагать, ждать нам осталось недолго. Как все это будет происходить, нам и знать не надо: на то военные люди есть. А мы часть гражданская — представители городской интеллигенции и купечества. Нам что важно? Быть готовыми. Есть у нас что-нибудь? Центр у нас есть? Нету. Кто станет во главе города? Никого нет. А это, господа, самое главное. Англичане, господа, с большевиками, кажется, больше церемониться не будут. Это нам первый признак. Все переменится, господа, и очень быстро. Уверяю вас.

"Act yes, but certainly not shout. This is how I see the situation, gentlemen. Once Ippolit Matveyevich has spoken, his words are sacred. And we must assume we haven't long to wait. How it will all take place, we don't need to know; there are military people to take care of that. We are the civilian contingent- representatives of the town intelligentsia and merchants. What's important for us? To be ready. Do we have anything? Do we have a centre? No. Who will be governor of the town? There's no one. But that's the main thing, gentlemen. I don't think the British will stand on ceremony with the Bolsheviks. That's our first sign. It will all change very rapidly, gentlemen, I assure you."

— Ну, в этом мы и не сомневаемся, — сказал Чарушников, надуваясь.

"Well, we don't doubt that in the least," said Charushnikov, puffing out his cheeks.

— И прекрасно, что не сомневаетесь. Как ваше мнение, господин Кислярский? И ваше, молодые люди?

"And a very good thing you don't. What do you think, Mr. Kislarsky? And you, young men?"

Никеша и Владя всем своим видом выразили уверенность в быстрой перемене. А Кислярский, понявший со слов главы торговой фирмы «Быстроупак», что ему не придется принимать непосредственного участия в вооруженных столкновениях, обрадованно поддакнул.

Nikesha and Vladya both looked absolutely certain of a rapid change, while Kislarsky happily nodded assent, having gathered from what the head of Fastpack had said that he would not be required to participate directly in any armed clashes.

— Что же нам сейчас делать? — нетерпеливо спросил Виктор Михайлович.

"What are we to do?" asked Polesov impatiently.

— Погодите, — сказал Дядьев, — берите пример со спутника господина Воробьянинова. Какая ловкость! Какая осторожность! Вы заметили, как он быстро перевел дело на помощь беспризорным? Так нужно действовать и нам. Мы только помогаем детям. Итак, господа, наметим кандидатуры!

"Wait," said Dyadyev. "Follow the example of Mr. Vorobyaninov's companion. How smart! How shrewd! Did you notice how quickly he got around to assistance to waifs and strays? That's how we should all act. We're only helping the children. So, gentlemen, let's nominate our candidates."

— Ипполита Матвеевича Воробьянинова мы предлагаем в предводители дворянства! — воскликнули молодые люди Никеша и Владя. Чарушников снисходительно закашлялся.

"We propose Ippolit Matveyevich Vorobyaninov as marshal of the nobility," exclaimed the young Nikesha and Vladya. Charushnikov coughed condescendingly.

— Куда там! Он не меньше чем министром будет. А то и выше подымай — в диктаторы!

"What do you mean! Nothing less than a minister for him. Higher, if you like. Make him a dictator."

— Да что вы, господа, — сказал Дядьев, — предводитель — дело десятое! О губернаторе нам надо думать, а не о предводителе. Давайте начнем с губернатора. Я думаю…

"Come, come, gentlemen," said Dyadyev, "a marshal is the last thing to think about. We need a governor. I think..."

— Господина Дядьева! — восторженно закричал Полесов. — Кому же еще взять бразды над всей губернией?

"You, Mr. Dyadyev," cried Polesov ecstatically. "Who else is there to take the reins in our province."

— Я очень польщен доверием… — начал Дядьев. Но тут выступил внезапно покрасневший Чарушников.

"I am most flattered by your confidence .. ." Dyadyev began, but at this point Charushnikov, who had suddenly turned pink, began to speak.

— Этот вопрос, господа, — сказал он с надсадой в голосе, — следовало бы провентилировать.

"The question, gentlemen," he said in a strained voice, "ought to have been aired."

На Дядьева он старался не смотреть. Владелец «Быстроупака» гордо рассматривал свои сапоги, на которые налипли деревянные стружки.

He tried not to look at Dyadyev. The owner of Fastpack also looked at his boots, which had wood shavings sticking to them.

— Я не возражаю, — вымолвил он, — давайте пробаллотируем. Закрытым голосованием или открытым?

"I don't object," he said. "Let's put it to the vote. Secret ballot or a show of hands? "

— Нам по-советскому не надо, — обиженно сказал Чарушников, — давайте голосовать по-честному, по-европейски — закрыто.

"We don't need to do it in the Soviet style," said Charushnikov in a hurt voice. "Let's vote in an honest European way, by secret ballot."

Голосовали бумажками. За Дядьева было подано четыре записки. За Чарушникова — две. Кто-то воздержался. По лицу Кислярского было видно, что это он. Ему не хотелось портить отношений с будущим губернатором, кто бы он ни был.

They voted on pieces of paper. Dyadyev received four votes and Charushnikov two. Someone had abstained. It was clear from Kislarsky's face that he was the one. He did not wish to spoil his relations with the future governor, whoever he might be.

Когда трепещущий Полесов огласил результаты честной европейской баллотировки, в комнате воцарилось тягостное молчание. На Чарушникова старались не смотреть. Неудачливый кандидат в губернаторы сидел как оплеванный.

When Polesov excitedly announced the results of the-honest European ballot, there was silence in the room. They tried not to look at Charushnikov. The unsuccessful candidate for governor sat in humiliation.

Елене Станиславовне было очень его жалко. Это она голосовала за него.
Другой голос Чарушников, искушенный в избирательных делах, подал за себя сам. Добрая Елена Станиславовна тут же сказала:

Elena Stanislavovna felt very sorry for him, as she had voted in his favour. Charushnikov obtained his second vote by voting for himself; he was, after all, well versed in electoral procedure.

— А городским головой я предлагаю выбрать всетаки мосье Чарушникова.

"Anyway, I propose Monsieur Charushnikov as mayor," said the kindly Elena Stanislavovna immediately.

— Почему же все-таки? — проговорил великодушный губернатор. — Не все-таки, а именно его и никого другого. Общественная деятельность господина Чарушникова нам хорошо известна.

"Why 'anyway'?" asked the magnanimous governor. "Not anyway, but him and no one else. Mr. Charushnikov's public activity is well known to us all."

— Просим, просим! — закричали все.

"Hear, hear I" they all cried.

— Так считать избрание утвержденным?

"Then we can consider the election accepted?"

Оплеванный Чарушников ожил и даже запротестовал:
— Нет, нет, господа, я прощу пробаллотировать. Городского голову даже скорее нужно баллотировать, чем губернатора. Если уж, господа, вы хотите оказать мне доверие, то, пожалуйста, очень прошу вас, пробаллотируйте!
В пустую сахарницу посыпались бумажки.
— Шесть голосов — за, — сказал Полесов, — и один воздержался.
— Поздравляю вас, господин голова! — сказал Кислярский, по лицу которого было видно, что воздержался он и на этот раз. — Поздравляю вас!

The humiliated Charushnikov livened up and even tried to protest. "No, no, gentlemen, I request a vote. It's even more necessary to vote for a mayor than for a governor. If you wish to show me your confidence, gentlemen, I ask you to hold a ballot." Pieces of paper poured into the empty sugar-bowl. "Six votes in favour and one abstention." "Congratulations, Mr. Mayor," said Kislarsky, whose face gave away that he had abstained this time, too. "Congratulations !'

Чарушников расцвел.

Charushnikov swelled with pride.

— Остается освежиться, ваше превосходительство, — сказал он Дядьеву. — Слетай-ка, Полесов, в «Октябрь». Деньги есть?

"And now it only remains to take some refreshment, Your Excellency," he said to Dyadyev. "Polesov, nip down to the October beer-hall. Do you have any money?"

Полесов сделал рукой таинственный жест и убежал. Выборы на время прервали и продолжали их уже за ужином.

Polesov made a mysterious gesture with his hand and ran off. The elections were temporarily adjourned and resumed after supper.

Попечителем учебного округа наметили бывшего директора дворянской гимназии, ныне букиниста, Распопова. Его очень хвалили. Только Владя, выпивший три рюмки водки, вдруг запротестовал:

As ward of the educational region they appointed Raspopov, former headmaster of a private school, and now a second-hand book dealer. He was greatly praised. R was only Vladya who protested suddenly, after his third glass of vodka.

— Его нельзя выбирать. Он мне на выпускном экзамене двойку по логике поставил.
На Владю набросились.

"We mustn't elect him. He gave me bad marks in logic at the school-leaving exams." They all went for Vladya.

— В такой решительный час, — закричали ему, — нельзя помышлять о собственном благе! Подумайте об отечестве.

"At such a decisive hour, you must not think of your own good. Think of the fatherland."

Владю так быстро сагитировали, что даже он сам голосовал за своего мучителя. Распопов был избран всеми голосами при одном воздержавшемся.

They brainwashed Vladya so quickly that he even voted in favour of his tormentor. Raspopov was elected by six votes with one abstention.

Кислярскому предложили пост председателя биржевого комитета. Он против этого не возражал, но при голосовании на всякий случай воздержался.

Kislarsky was offered the post of chairman of the stock-exchange committee. He did not object, but abstained during the voting just in case.

Перебирая знакомых и родственников, выбрали: полицмейстера, заведующего пробирной палатой, акцизного, податного и фабричного инспектора; заполнили вакансии окружного прокурора, председателя, секретаря и членов суда; наметили председателей земской и купеческой управы, попечительства о детях и, наконец, мещанской управы. Елену Станиславовну выбрали попечительницей обществ «Капля молока» и «Белый цветок». Никешу и Владю назначили, за их молодостью, чиновниками для особых поручений при губернаторе.

Drawing from among friends and relations, they elected a chief of police, a head of the assay office, and a customs and excise inspector; they filled the vacancies of regional public prosecutor, judge, clerk of the court, and other law court officials; they appointed chairmen for the Zemstvo and merchants' council, the children's welfare committee, and, finally, the shop-owners' council. Elena Stanislavovna was elected ward of the Drop-of-Milk and White-Flower societies. On account of their youth, Nikesha and Vladya were appointed special-duty clerks attached to the governor.

— Паз-звольте! — воскликнул вдруг Чарушников. — Губернатору целых два чиновника! А мне?
— Городскому голове, — мягко сказал губернатор, — чиновников для особых поручений не полагается по штату.
— Ну, тогда секретаря.

 "Wait a minute," exclaimed Charushnikov suddenly. "The governor has two clerks, and what about me?" "A mayor is not entitled to special-duty clerks." "Then give me a secretary."

Дядьев согласился. Оживилась и Елена Станиславовна.

Dyadyev consented. Elena Stanislavovna also had something to say.

— Нельзя ли, — сказала она робея, — тут у меня есть один молодой человек, очень милый и воспитанный мальчик. Сын мадам Черкесовой… Очень, очень милый, очень способный… Он безработный сейчас. На бирже труда состоит. У него есть даже билет. Его обещали на днях устроить в союз… Не сможете ли вы взять его к себе? Мать будет очень благодарна.

"Would it be possible," she said, faltering, "I know a young man, a nice and well-brought-up boy. Madame Cherkesov's son. He's a very, very nice and clever boy. He hasn't a job at present and has to keep going to the employment office. He's even a trade-union member. They promised to find work for him in the union. Couldn't you take him? His mother would be very grateful."

— Пожалуй, можно будет, — милостиво сказал Чарушников, — как вы смотрите на это, господа? Ладно. В общем, я думаю, удастся.

 "It might be possible," said Charushnikov graciously. "What do you think, gentlemen? All right. I think that could be arranged."

— Что ж, — заметил Дядьев, — кажется, в общих чертах… все? Все как будто?

"Right, then

— А я? — раздался вдруг тонкий, волнующийся голос.

"What about me?" a high

Все обернулись. В углу, возле попугая, стоял вконец расстроенный Полесов. У Виктора Михайловича на черных веках закипали слезы. Всем стало очень совестно. Гости вспомнили вдруг, что пьют водку Полесова и что он вообще один из главных организаторов старгородского отделения «Меча и орала».

They all turned around. A very upset Victor Polesov was standing in the corner next to the parrot. Tears were bubbling on his black eyelids. The guests all felt very ashamed, remembering that they had been drinking Polesov's vodka and that he was basically one of the organizers of the Stargorod branch of the Sword and Ploughshare.

Елена Станиславовна схватилась за виски и испуганно вскрикнула.

Elena Stanislavovna seized her head and gave a horrified screech.

— Виктор Михайлович! — застонали все. — Голубчик! Милый! Ну, как вам не стыдно? Ну, чего вы стали в углу? Идите сюда сейчас же!

"Victor Mikhailovich!" they all gasped. "Pal! Shame on you! What are you doing in the corner? Come out at once."

Полесов приблизился. Он страдал. Он не ждал от товарищей по мечу и оралу такой черствости. Елена Станиславовна не вытерпела.

Polesov came near. He was suffering. He had not expected such callousness from his fellow-members of the Sword and Ploughshare. Elena Stanislavovna was unable to restrain herself.

— Господа, — сказала она, — это ужасно! Как вы могли забыть дорогого всем нам Виктора Михайловича?

"Gentlemen," she said, "this is awful. How could you forget Victor Mikhailovich, so dear to us all?"

Она поднялась и поцеловала слесаря-аристократа в закопченный лоб.

She got up and kissed the mechanic-aristocrat on his sooty forehead.

— Неужели же, господа, Виктор Михайлович не сможет быть достойным попечителем учебного округа или полицмейстером?

"Surely Victor Mikhailovich is worthy of being a ward or a police chief."

— А, Виктор Михайлович? — спросил губернатор. — Хотите быть попечителем?

"Well, Victor Mikhailovich," asked the governor, "do you want to be a ward?"

— Ну, конечно же, он будет прекрасным, гуманным попечителем! — поддержал городской голова, глотая грибок и морщась.

"Well of course, he would make a splendid, humane ward," put in the mayor, swallowing a mushroom and frowning.

— А Распо-опов? — обидчиво протянул Виктор Михайлович. — Вы же уже назначили Распопова?

"But what about Raspopov? You've already nominated Raspopov."

— Да, в самом деле, куда девать Распопова?

"Yes, indeed, what shall we do with Raspopov?"

— В брандмейстеры, что ли?..

"Make him a fire chief, eh?"

— В брандмейстеры! — заволновался вдруг Виктор Михайлович.

"A fire chief!" exclaimed Polesov, suddenly becoming excited.

Перед ним мгновенно возникли пожарные колесницы, блеск огней, звуки труб и барабанная дробь. Засверкали топоры, закачались факелы, земля разверзлась, и вороные драконы понесли его на пожар городского театра.

A vision of fire-engines, the glare of lights, the sound of the siren and the drumming of hoofs suddenly flashed through his mind. Axes glimmered, torches wavered, the ground heaved, and black dragons carried him to a fire at the town theatre.

— Брандмейстером? Я хочу быть брандмейстером!

"A fire chief! I want to be a fire chief!"

— Ну, вот и отлично! Поздравляю вас. Отныне вы брандмейстер.

"Well, that's fine. Congratulations! You're now the fire chief."

— За процветание пожарной дружины! — иронически сказал председатель биржевого комитета. На Кислярского набросились все:

"Let's drink to the prosperity of the fire brigade," said the chairman of the stock-exchange committee sarcastically. They all went for him.

— Вы всегда были левым! Знаем вас!

"You were always left-wing! We know you!"

— Господа, какой же я левый?

"What do you mean, gentlemen, left-wing?"

— Знаем, знаем!..

"We know, we know I"

— Левый!

"Left-wing!"

— Все евреи левые!

"All Jews are left-wing I"

— Но, ей-богу, господа, этих шуток я не понимаю.

"Honestly, gentlemen, I don't understand such jokes."

— Левый, левый, не скрывайте!

"You're left-wing, don't try to hide it!"

— Ночью спит и видит во сне Милюкова!

"He dreams about Milyukov at night."

— Кадет! Кадет!

"Cadet! You're a Cadet."

— Кадеты Финляндию продали, — замычал вдруг Чарушников, — у японцев деньги брали? Армяшек разводили.

"The Cadets sold Finland," cried Charushnikov suddenly. "And took money from the Japanese. They split the Armenians."

Кислярский не вынес потока неосновательных обвинений. Бледный, поблескивая глазками, председатель биржевого комитета ухватился за спинку стула и звенящим голосом сказал:

Kislarsky could not endure the stream of groundless accusations. Pale, his eyes blazing, the chairman of the stock-exchange committee grasped hold of his chair and said in a ringing voice:

— Я всегда был октябристом и останусь им. Стали разбираться в том, кто какой партии сочувствует.

"I was always a supporter of the Tsar's October manifesto and still am." They began to sort out who belonged to which party.

— Прежде всего, господа, демократия, — сказал Чарушников, — наше городское самоуправление должно быть демократичным. Но без кадетишек. Они нам довольно нагадили в семнадцатом году!

"Democracy above all, gentlemen," said Charushnikov. "Our town government must be democratic." "But without Cadets! They did the dirty on us in 1917."

— Надеюсь, — ядовито заинтересовался губернатор, — среди нас нет так называемых социал-демократов?

"I hope,' said the governor acidly, "that there aren't any so-called Social Democrats among us."

Левее октябристов, которых на заседании представлял Кислярский, не было никого. Чарушников объявил себя «центром». На крайнем правом фланге стоял брандмейстер. Он был настолько правым, что даже не знал, к какой партии принадлежит. Заговорили о войне.

There was nobody present more left-wing than the Octobrists, represented at the meeting by Kislarsky. Charushnikov declared himself to be the "centre". The extreme right-wing was the fire chief. He was so right-wing that he did not know which party he belonged to. They talked about war.

— Не сегодня-завтра, — сказал Дядьев.

"Any day now," said Dyadyev.

— Будет война, будет.

"There'll be a war, yes, there will."

— Советую запастись кое-чем, пока не поздно.

"I advise stocking up with a few things before it's too late."

— Вы думаете? — встревожился Кислярский.

"Do you think so?" asked Kislarsky in alarm.

— А вы как полагаете? Вы думаете, что во время войны можно будет что-нибудь достать? Сейчас же мука с рынка долой! Серебряные монетки — как сквозь землю, бумажечки пойдут всякие, почтовые марки, имеющие хождение наравне, и всякая такая штука.

"Well, what do you think? Do you suppose you can get anything in wartime? Flour would disappear from the market right away. Silver coins will vanish completely. There'll be all sorts of paper currency, and stamps will have the same value as banknotes, and all that sort of thing."

— Война — дело решенное.

"War, that's for sure."

— Вы как знаете, — сказал Дядьев, — а я все свободные средства бросаю на закупку предметов первой необходимости.

"You may think differently, but I'm spending all my spare cash on buying up essential commodities," said Dyadyev.

— А ваши дела с мануфактурой?

"And what about your textile business? "

— Мануфактура сама собой, а мука и сахар своим порядком. Так что советую и вам. Советую настоятельно.

"Textiles can look out for themselves, but the flour and sugar are important." "That's what I advise you. I urge you, even."

Полесов усмехнулся.

Polesov laughed derisively.

— Как же большевики будут воевать? Чем? Чем они будут воевать? Старыми винтовками? А воздушный флот? Мне один видный коммунист говорил, что у них — ну, как вы думаете, сколько аэропланов?

"How can the Bolsheviks fight? What with? What will they fight with? Old-fashioned rifles. And the Air Force? A prominent communist told me that they only have... well, how many planes do you think they have?"

— Штук двести!

"About two hundred."

— Двести? Не двести, а тридцать два! А у Франции восемьдесят тысяч боевых самолетов.

"Two hundred? Not two hundred, but thirty-two. And France has eighty thousand fighters."

Разошлись за полночь.

It was past midnight when they all went home.

— Да-а… Довели большевики до ручки.

"Yes, indeed. They've got the Bolsheviks worried."

Губернатор потел провожать городского голову.

The governor took the mayor home.

Оба шли преувеличенно ровно.

They both walked with an exaggeratedly even pace.

— Губернатор! — говорил Чарушников. — Какой же ты губернатор, когда ты не генерал?

"Governor!" Charushnikov was saying. "How can you be a governor when you aren't even a general!"

— Я штатским генералом буду, а тебе завидно? Когда захочу, посажу тебя в тюремный замок. Насидишься у меня.

"I shall be a civilian governor. Why, are you jealous? I'll jail you whenever I want. You'll have your fill of jail from me."

— Меня нельзя посадить. Я баллотированный, облеченный доверием.

"You can't jail me. I've been elected and entrusted with authority."

— За баллотированного двух небаллотированных дают.

"They prefer elected people in jail."

— Па-апрашу со мной не острить! — закричал вдруг Чарушников на всю улицу.

"Kindly don't try to be funny," shouted Charushnikov for all the streets to hear.

— Что же ты, дурак, кричишь? — спросил губернатор. — Хочешь в милиции ночевать?

"What are you shouting for, you fool?" said the governor. "Do you want to spend the night in the police station?"

— Мне нельзя в милиции ночевать, — ответил городской голова, — я советский служащий…

"I can't spend the night in the police station," retorted the mayor. "I'm a government employee."

Сияла звезда. Ночь была волшебна. На Второй Советской продолжался спор губернатора с городским головой.

A star twinkled. The night was enchanting. The argument between the governor and the mayor continued down Second Soviet Street.

ГЛАВА XX. ОТ СЕВИЛЬИ ДО ГРЕНАДЫ

CHAPTER TWENTY. FROM SEVILLE TO GRANADA

Позвольте, а где же отец Федор? Где стриженый священник церкви Фрола и Лавра? Он, кажется, собирался пойти на Виноградную улицу, в дом № 34, к гражданину Брунсу? Где же этот кладоискатель в образе ангела и заклятый враг Ипполита Матвеевича Воробьянинова, дежурящего ныне в темном коридоре у несгораемого шкафа?

Wait a minute now, where is Father Theodore? Where is the shorn priest from the Church of St. Frol and St. Laurence? Was he not about to go to see citizen Bruns at 34 Vineyard Street? Where is that treasure-seeker in angel's clothing and sworn enemy of Ippolit Vorobyaninov, at present cooling his heels in the dark corridor by the safe.

Исчез отец Федор. Завертела его нелегкая. Говорят, что видели его на станции Попасная, Донецких дорог. Бежал он по перрону с чайником кипятку…

Gone is Father Theodore. He has been spirited away. They say he was seen at Popasnaya station on the Donets railway, hurrying along the platform with a teapot full of hot water.

Взалкал отец Федор. Захотелось ему богатства. Понесло его по России за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо признаться, ни черта нет. Едет отец по России. Только письма жене пишет.

Greedy is Father Theodore. He wants to be rich. He is chasing round Russia in search of the furniture belonging to General Popov's wife, which does not contain a darn thing, to tell the truth. He is on his way through Russia. And all he does is write letters to his wife:

ПИСЬМО ОТЦА ФЕДОРА,
писанное им в Харькове, на вокзале, своей жене в уездный город N
Голубушка моя, Катерина Александровна! Весьма перед тобою виноват. Бросил тебя, бедную, одну в такое время.
Должен тебе все рассказать. Ты меня поймешь и, можно надеяться, согласишься.
Ни в какие живоцерковцы я, конечно, не пошел и идти не думал, и боже меня от этого упаси.

Letter -from Father Theodore
written from Kharkov Station to his wife
in the district centre of N.
My Darling Catherine Alexandrovna,
I owe you an apology. I have left you alone, poor thing, at a time like this. I must tell you everything. You will understand and, I hope, agree.
It was not, of course, to join the new church movement that I went. I had no intention of doing so, God forbid!

Теперь читай внимательно. Мы скоро заживем иначе. Помнишь, я тебе говорил про свечной заводик. Будет он у нас, и еще кое-что, может быть, будет. И не придется уже тебе самой обеды варить да еще столовников держать. В Самару поедем и наймем прислугу.

Now read this carefully. We shall soon begin to live differently. You remember I told you about the candle factory. It will be ours, and perhaps one or two other things as well. And you won't have to cook your own meals or have boarders any more. We'll go to Samara and hire servants.

Тут дело такое, но ты его держи в большом секрете, никому, даже Марье Ивановне, не говори. Я ищу клад. Помнишь покойную Клавдию Ивановну Петухову, воробьяниновскую тещу? Перед смертью Клавдия Ивановна открылась мне, что в ее доме, в Старгороде, в одном из гостиных стульев (их всего двенадцать) запрятаны ее брильянты.

I'm on to something, but you must keep it absolutely secret: don't even tell Marya Ivanovna. I'm looking for treasure. Do you remember the deceased Claudia Ivanovna, Vorobyaninov's mother-in-law? Just before her death, Claudia Ivanovna disclosed to me that her jewels were hidden in one of the drawing-room chairs (there are twelve of them) at her house in Stargorod,

Ты, Катенька, не подумай, что я вор какой-нибудь. Эти брильянты она завещала мне и велела их стеречь от Ипполита Матвеевича, ее давнишнего мучителя.
Вот почему я тебя, бедную, бросил так неожиданно. Ты уж меня не виновать.

Don't think, Katey, that I'm just a common thief. She bequeathed them to me and instructed me not to let Ippolit Matveyevich, her lifelong tormentor, get them. That's why I left so suddenly, you poor thing.
Don't condemn me.

Приехал я в Старгород, и представь себе — этот старый женолюб тоже там очутился. Узнал как-то. Видно, старуху перед смертью пытал. Ужасный человек! И с ним ездит какой-то уголовный преступник, — нанял себе бандита. Они на меня прямо набросились, сжить со свету хотели. Да я не такой, мне пальца в рот не клади, не дался.

I went to Stargorod, and what do you think-that old woman-chaser turned up as well. He had found out. He must have tortured the old woman before she died. Horrible man! And there was some criminal travelling with him: he had hired himself a thug. They fell upon me and tried to get rid of me. But I'm not one to be trifled with: I didn't give in.

Сперва я попал на ложный путь. Один стул только нашел в воробьяниновском доме (там ныне богоугодное заведение); несу я мою мебель к себе в номера «Сорбонна», и вдруг из-за угла с рыканьем человек на меня лезет, как лев, набросился и схватился за стул. Чуть до драки не дошло. Осрамить меня хотели. Потом я пригляделся, смотрю — Воробьянинов. Побрился, представь себе, и голову оголил, аферист, позорится на старости лет.

At first I went off on a false track. I only found one chair in Vorobyaninov's house (it's now a home for pensioners); I was carrying the chair to my room in the Sorbonne Hotel when suddenly a man came around the corner roaring like a lion and rushed at me, seizing the chair. We almost had a fight. He wanted to shame me. Then I looked closely and who was it but Vorobyaninov. Just imagine, he had cut off his moustache and shaved his head, the crook. Shameful at his age.

Разломали мы стул — ничего там нету. Это потом я понял, что на ложный путь попал. А в то время очень огорчался.

We broke open the chair, but there was nothing there. It was not until later that I realized I was on the wrong track. But at that moment I was very distressed.

Стало мне обидно, и я этому развратнику всю правду в лицо выложил.

I felt outraged and I told that old libertine the truth to his face.

«Какой, говорю, срам на старости лет, какая, говорю, дикость в России теперь настала: чтобы предводитель дворянства на священнослужителя, аки лев, бросался и за беспартийность упрекал! Вы, говорю, низкий человек, мучитель Клавдии Ивановны и охотник за чужим добром, которое теперь государственное, а не его».

What a disgrace, I said, at your age. What mad things are going on in Russia nowadays when a marshal of the nobility pounces on a minister of the church like a lion and rebukes him for not being in the Communist Party. You're a low fellow, I said, you tormented Claudia Ivanovna and you want someone else's property-which is now state-owned and no longer his.

Стыдно ему стало, и он «ушел от меня прочь, в публичный дом, должно быть.

He was ashamed and went away-to the brothel, I imagine.

А я пошел к себе в номера «Сорбонна» и стал обдумывать дальнейший план. И сообразил я то, что дураку этому бритому никогда бы в голову не пришло: я решил найти человека, который распределял реквизированную мебель. Представь себе, Катенька, недаром я на юридическом факультете обучался — пошло на пользу. Нашел я этого человека. На другой же день нашел. Варфоломеич — очень порядочный старичок. Живет себе со старухой бабушкой, тяжелым трудом хлеб добывает. Он мне все документы дал. Пришлось, правда, вознаградить за такую услугу. Остался без денег (но об этом после). Оказалось, что все двенадцать гостиных стульев из воробьяниновского дома попали к инженеру Брунсу, на Виноградную улицу, дом № 34. Заметь, что все стулья попали к одному человеку, чего я никак не ожидал (боялся, что стулья попадут в разные места). Я очень этому обрадовался. Тут как раз в «Сорбонне» я снова встретился с мерзавцем Воробьяниновым. Я хорошенько отчитал его и его друга, бандита, не пожалел. Я очень боялся, что они проведают мой секрет, и затаился в гостинице до тех пор, покуда они не съехали.

So I went back to my room in the Sorbonne and started to make plans. I thought of something that bald-headed fool would never have dreamed of. I decided to find the person who had distributed the requisitioned furniture. So you see, Katey, I did well to study law at college: it has served me well. I found the person in question the next day. Bartholomeich, a very decent old man. He lives quietly with his grandmother and works hard to earn his living. He gave me all the documents. It's true I had to reward him for the service. I'm now out of money (I'll come to that). It turned out that all twelve chairs from Vorobyaninov's house went to engineer Bruns at 34 Vineyard Street. Note that all the chairs went to one person, which I had not expected (I was afraid the chairs might have gone to different places). I was very pleased at this. Then I met that wretch Vorobyaninov in the Sorbonne again. I gave him a good talking to and didn't spare his friend, the thug, either. I was very afraid they might find out my secret, so I hid in the hotel until they left.

Брунс, оказывается, из Старгорода выехал в 1923 году в Харьков, куда его назначили служить. От дворника я выведал, что он увез с собою всю мебель и очень ее сохраняет. Человек он, говорят, степенный.

Bruns turned out to have moved from Stargorod to Kharkov in 1922 to take up an appointment. I learned from the caretaker that he had taken all his furniture and was looking after it very carefully. He's said to be a shrewd person.

Сижу теперь в Харькове на вокзале и пишу вот по какому случаю. Во-первых, очень тебя люблю и вспоминаю, а во-вторых, Брунса здесь уже нет. Но ты не огорчайся. Брунс служит теперь в Ростове, в «Новоросцементе», как я узнал. Денег у меня на дорогу в обрез. Выезжаю через час товаро-пассажирским. А ты, моя добрая, зайди, пожалуйста, к зятю, возьми у него пятьдесят рублей (он мне должен и обещался отдать) и вышли в Ростов: главный почтамт, до востребования, Федору Иоанновичу Вострикову. Перевод, в видах экономии, пошли почтой. Будет стоить тридцать копеек. Что у нас слышно в городе? Что нового? Приходила ли к тебе Кондратьевна? Отцу Кириллу скажи, что скоро вернусь: мол, к умирающей тетке в Воронеж поехал. Экономь средства. Обедает ли еще Евстигнеев? Кланяйся ему от меня. Скажи, что к тетке уехал.

I'm now sitting in the station at Kharkov and writing for this reason: first, I love you very much and keep thinking of you, and, second, Bruns is no longer here. But don't despair. Bruns is now working in Rostov at the New-Ros-Cement plant. I have just enough money for the fare. I'm leaving in an hour's time on a mixed passenger-goods train. Please stop by your brother-in-law's, my sweet, and get fifty roubles from him (he owes it to me and promised to pay) and send it to: Theodore Ivanovich Vostrikov, Central Post Office, Rostov, to await collection. Send a money order by post to economize. It will cost thirty kopeks. What's the news in the town? Has Kondratyevna been to see you? Tell Father Cyril that I'll be back soon and that I've gone to see my dying aunt in Voronezh. Be economical. Is Evstigneyev still having meals? Give him my regards. Say I've gone to my aunt.

Как погода? Здесь, в Харькове, совсем лето. Город шумный — центр Украинской республики. После провинции кажется, будто за границу попал. Сделай:

How's the weather? It's already summer here in Kharkov. A noisy city, the centre of the Ukrainian Republic. After the provinces it's like being abroad. Please do the following:

1) мою летнюю рясу в чистку отдай (лучше 3 р. за чистку отдать, чем на новую тратиться), 2) здоровье береги, 3) когда Гуленьке будешь писать, упомяни невзначай, что я к тетке уехал в Воронеж. Кланяйся всем от меня. Скажи, что скоро приеду. Нежно целую, обнимаю и благословляю. Твой муж Федя.

(1) Send my summer cassock to the cleaner (it's better to spend Rs. 3 on cleaning than waste money on buying a new one); (2) look after yourself; and (3) when you write to Gulka, mention casually that I've gone to Voronezh to see my aunt.
Give everyone my regards. Say I'll be back soon.
With tender kisses and blessings, Your husband,
Theo.

Нота-бене: где-то теперь рыщет Воробьянинов?

P.S. Where can Vorobyaninov be roving about at the moment?

Любовь сушит человека. Бык мычит от страсти. Петух не находит себе места. Предводитель дворянства теряет аппетит.

Love dries a man up. The bull lows with desire. The rooster cannot keep still. The marshal of the nobility loses his appetite.

Бросив Остапа и студента Иванопуло в трактире, Ипполит Матвеевич пробрался в розовый домик и занял позицию у несгораемой кассы. Он слышал шум отходящих в Кастилию поездов и плеск отплывающих пароходов.

Leaving Ostap and the student Ivanopulo in a bar, Ippolit Matveyevich made his way to the little pink house and took up his stand by the cabinet. He could hear the sound of trains leaving for Castille and the splash of departing steamers.

Гаснут дальней Альпухары Золотистые края.
Сердце шаталось, как маятник. В ушах тикало.

As in far-off Alpujarras
The golden mountains fade
His heart was fluttering like a pendulum. There was a ticking in his ears.

На призывный звон гитары Выйди, милая моя.

And guitars strum out their summons
Come forth, my pretty maid.

Тревога носилась по коридору. Ничто не могло растопить холод несгораемого шкафа.

Uneasiness spread along the corridor. Nothing could thaw the cold of the cabinet.

От Севильи до Гренады В тихом сумраке ночей…

From Seville to Granada
Through the stillness of the night-

В пеналах стонали граммофоны. Раздавался пчелиный гул примусов.

Gramophones droned in the pencil boxes. Primuses hummed like bees.

Раздаются серенады, Раздается звон мечей…

Comes the sound of serenading
Comes the ring of swords in fight.

Словом, Ипполит Матвеевич был влюблен до крайности в Лизу Калачову.

In short, Ippolit Matveyevich was head over heels in love with Liza
Kalachov.

Многие люди проходили по коридору мимо Ипполита Матвеевича, но от них пахло табаком, или водкой, или аптекой, или суточными щами. Во мраке коридора людей можно было различать только по запаху или тяжести шагов. Лиза не проходила. В этом Ипполит Матвеевич был уверен. Она не курила, не пила водки и не носила сапог, подбитых железными дольками. Йодом или головизной пахнуть от нее не могло. От нее мог произойти только нежнейший запах рисовой кашицы или вкусно изготовленного сена, которым госпожа Нордман-Северова так долго кормила знаменитого художника Илью Репина.

Many people passed Ippolit Matveyevich in the corridor, but they all smelled of either tobacco, vodka, disinfectant, or stale soup. In the obscurity of the corridor it was possible to distinguish people only by their smell or the heaviness of their tread. Liza had not come by. Ippolit Matveyevich was sure of that. She did not smoke, drink vodka, or wear boots with iron studs. She could not have smelled of iodine or cod's-head. She could only exude the tender fragrance of rice pudding or tastily prepared hay, on which Mrs. Nordman-Severov fed the famous painter Repin for such a long time.

Но вот послышались легкие, неуверенные шаги. Кто-то шел по коридору, натыкаясь на его эластичные стены и сладко бормоча.

And then he heard light, uncertain footsteps. Someone was coming down the corridor, bumping into its elastic walls and murmuring sweetly.

— Это вы, Елизавета Петровна? — спросил Ипполит Матвеевич зефирным голоском.

"Is that you, Elizabeth Petrovna? "  asked Ippolit Matveyevich.

В ответ пробасили:
— Скажите, пожалуйста, где здесь живут Пфеферкорны? Тут в темноте ни черта не разберешь.

"Can you tell me where the Pfefferkorns live?" a deep voice replied. "I can't see a damn thing in the dark!"

Ипполит Матвеевич испуганно замолчал. Искатель Пфеферкорнов недоуменно подождал ответа и, не дождавшись его, пополз дальше.

Ippolit Matveyevich said nothing in his alarm. The Pfefferkorn-seeker waited for an answer but, not getting one, moved on, puzzled.

Только к девяти часам пришла Лиза. Они вышли на улицу, под карамельно-зеленое вечернее небо.

It was nine o'clock before Liza came. They went out into the street under a caramel-green evening sky.

— Где же мы будем гулять? — спросила Лиза. Ипполит Матвеевич поглядел на ее белое светящееся лицо и, вместо того чтобы прямо сказать: «Я здесь, Инезилья, стою под окном», начал длинно и нудно говорить о том, что давно не был в Москве и что Париж не в пример лучше Белокаменной, которая, как ни крути, остается бессистемно распланированной большой деревней.

"Where shall we go?" asked Liza. Ippolit Matveyevich looked at her pale, shining face and, instead of saying "I am here, Inezilla, beneath thy window," began to talk long-windedly and tediously about the fact that he had not been in Moscow for a long time and that Paris was infinitely better than the Russian capital, which was always a large, badly planned village, whichever way you turned it.

— Помню я Москву, Елизавета Петровна, не такой. Сейчас во всем скаредность чувствуется. А мы, в Свое время, денег не жалели. «В жизни живем мы только раз», есть такая песенка.

"This isn't the Moscow I remember, Elizabeth Petrovna. Now there's a stinginess everywhere. In my day we spent money like water. 'We only live once.' There's a song called that."

Прошли через весь Пречистенский бульвар и вышли на набережную, к храму Христа-спасителя.

They walked the length of Prechistenka Boulevard and came out on to the embankment by the Church of Christ the Saviour.

За Москворецким мостом тянулись черно-бурые лисьи хвосты. Электрические станции Могэса дымили, как эскадра. Трамваи перекатывались через мосты. По реке шли лодки. Грустно повествовала гармоника.

A line of black-brown fox tails stretched along the far side of Moskvoretsk Bridge. The power stations were smoking like a squadron of ships. Trams rattled across the bridge and boats moved up and down the river. An accordion was sadly telling its tale.

Ухватившись за руку Ипполита Матвеевича, Лиза рассказала ему обо всех своих огорчениях. Про ссору с мужем, про трудную жизнь среди подслушивающих соседей — бывших химиков — и об однообразии вегетарианского стола.

Taking hold of Ippolit Matveyevich's hand, Liza told him about her troubles: the quarrel with her husband, the difficulty of living with eavesdropping neighbours, the ex-chemists, and the monotony of a vegetarian diet.

Ипполит Матвеевич слушал и соображал. Демоны просыпались в нем. Мнился ему замечательный ужин. Он пришел к заключению, что такую девушку нужно чем-нибудь оглушить.

Ippolit Matveyevich listened and began thinking. Devils were aroused in him. He visualized a wonderful supper. He decided he must in some way or other make an overwhelming impression on the girl.

— Пойдемте в театр, — предложил Ипполит Матвеевич.

"Let's go to the theatre," he suggested.

— Лучше в кино, — сказала Лиза, — в кино дешевле.

"The cinema would be better," said Liza, "it's cheaper."

— О! При чем тут деньги! Такая ночь, и вдруг какие-то деньги.

"Why think of money? A night like this and you worry about the cost!"

Совершенно разошедшиеся демоны, не торгуясь, посадили парочку на извозчика и повезли в кино «Арс». Ипполит Матвеевич был великолепен. Он взял самые дорогие билеты. Впрочем, до конца сеанса не дотерпели. Лиза привыкла сидеть на дешевых местах, вблизи, и плохо видела из дорогого тридцать четвертого ряда.

The devils in him threw prudence to the wind, set the couple in a cab, without haggling about the fare, and took them to the Ars cinema. Ippolit Matveyevich was splendid. He bought the most expensive seats. They did not wait for the show to finish, however. Liza was used to cheaper seats nearer the screen and could not see so well from the thirty-fourth row.

В кармане Ипполита Матвеевича лежала половина суммы, полученной концессионерами от старгородских заговорщиков. Это были большие деньги для отвыкшего от роскоши Воробьянинова. Теперь, взволнованный возможностью легкой любви, он собирался ослепить Лизу широтою размаха. Для этого он считал себя великолепно подготовленным. Он с гордостью вспомнил, как легко покорил когда-то сердце прекрасной Елены Боур. Привычка тратить деньги легко и помпезно была ему присуща. Воспитанностью и умением вести разговор с любой дамой он славился в Старгороде. Ему показалось смешным затратить весь свой старорежимный лоск на покорение маленькой советской девочки, которая ничего еще толком не видела и не знала.

 In his pocket Ippolit Matveyevich had half the sum obtained by the concessionaires from the Stargorod conspirators. It was a lot of money for Vorobyaninov, so unaccustomed to luxury. Excited by the possibility of an easy conquest, he was ready to dazzle Liza with the scale of his entertaining. He considered himself admirably equipped for this, and proudly remembered how easily he had once won the heart of Elena Bour. It was part of his nature to spend money extravagantly and showily. He had been famous in Stargorod for his good manners and ability to converse with any woman. He thought it would be amusing to use his pre-revolutionary polish on conquering a little Soviet girl, who had never seen anything or known anything.

После недолгих уговоров Ипполит Матвеевич повез Лизу в «Прагу», образцовую столовую МСПО — «лучшее место в Москве», как говорил ему Бендер.

With little persuasion Ippolit Matveyevich took Liza to the Prague Restaurant, the showpiece of the Moscow union of consumer societies; the best place in Moscow, as Bender used to say.

«Прага» поразила Лизу обилием зеркал, света и цветочных горшков. Лизе это было простительно: она никогда еще не посещала больших образцово-показательных ресторанов. Но зеркальный зал совсем неожиданно поразил и Ипполита Матвеевича. Он отстал, забыл ресторанный уклад. Теперь ему было положительно стыдно за свои баронские сапоги с квадратными носами, штучные довоенные брюки и лунный жилет, осыпанный серебряной звездой.

The Prague awed Liza by the copious mirrors, lights and flower-pots. This was excusable; she had never before been in a restaurant of this kind. But the mirrored room unexpectedly awed Ippolit Matveyevich, too. He was out of touch and had forgotten about the world of restaurants. Now he felt ashamed of his baronial boots with square toes, pre-revolutionary trousers, and yellow, star-spangled waistcoat.

Оба смутились и замерли на виду у всей довольно разношерстной публики.

They were both embarrassed and stopped suddenly at the sight of the rather motley public.

— Пройдемте туда, в угол, — предложил Воробьянинов, хотя у самой эстрады, где оркестр выпиливал дежурное попурри из «Баядерки», были свободные столики.

"Let's go over there in the corner," suggested Vorobyaninov, although there were tables free just by the stage, where the orchestra was scraping away at the stock potpourri from the "Bayadere".

Чувствуя, что на нее все смотрят, Лиза быстро согласилась. За нею смущенно последовал светский лев и покоритель женщин Воробьянинов. Потертые брюки светского льва свисали с худого зада мешочком. Покоритель женщин сгорбился и, чтобы преодолеть смущение, стал протирать пенсне. Никто не подошел к столу. Этого Ипполит Матвеевич не ожидал. И он, вместо того чтобы галантно беседовать со своей дамой, молчал, томился, несмело стучал пепельницей по столу и бесконечно откашливался. Лиза с любопытством смотрела по сторонам, молчание становилось неестественным. Но Ипполит Матвеевич не мог вымолвить ни слова. Он забыл, что именно он всегда говорил в таких случаях.

Liza quickly agreed, feeling that all eyes were upon her. The social lion and lady-killer, Vorobyaninov, followed her awkwardly. The social lion's shabby trousers drooped baggily from his thin behind. The lady-killer hunched his shoulders and began polishing his pince-nez in an attempt to cover up his embarrassment. No one took their order. Ippolit Matveyevich had not expected this. Instead of gallantly conversing with his lady, he remained silent, sighed, tapped the table timidly with an ashtray, and coughed incessantly. Liza looked around her with curiosity; the silence became unnatural. But Ippolit Matveyevich could not think of anything to say. He had forgotten what he usually said in such cases.

— Будьте добры! — взывал он к пролетавшим мимо работникам нарпита.

"We'd like to order," he called to waiters as they flew past.

— Сию минуточку-c! — кричали официанты на ходу.

"Just coming, sir," cried the waiters without stopping.

Наконец, карточка была принесена. Ипполит Матвеевич с чувством облегчения углубился в нее.

A menu was eventually brought, and Ippolit Matveyevich buried himself in it with relief.

— Однако, — пробормотал он, — телячьи котлетыдва двадцать пять, филе — два двадцать пять, водка — пять рублей.

"But veal cutlets are two twenty-five, a fillet is two twenty-five, and vodka is five roubles," he mumbled.

— За пять рублей большой графин-с, — сообщил официант, нетерпеливо оглядываясь.

"For five roubles you get a large decanter, sir," said the waiter, looking around impatiently.

«Что со мной? — ужасался Ипполит Матвеевич. — Я становлюсь смешон».

"What's the matter with me?" Ippolit Matveyevich-asked himself in horror. "I'm making myself ridiculous."

— Вот, пожалуйста, — сказал он Лизе с запоздалой вежливостью, — не угодно ли выбрать? Что будете есть?

"Here you are," he said to Liza with belated courtesy, "you choose something. What would you like? "

Лизе было совестно. Она видела, как гордо смотрел официант на ее спутника, и понимала, что он делает что-то не то.

Liza felt ashamed. She saw how haughtily the waiter was looking at her escort, and realized he was doing something wrong.

— Я совсем не хочу есть, — сказала она дрогнувшим голосом. — Или вот что… Скажите, товарищ, нет ли у вас чего-нибудь вегетарианского?
Официант стал топтаться, как конь.

 "I'm not at all hungry," she said in a shaky voice. "Or wait, have you anything vegetarian?"

— Вегетарианского не держим-с. Разве омлет с ветчиной.

"We don't serve vegetarian dishes. Maybe a ham omelette?"

— Тогда вот что, — сказал Ипполит Матвеевич, решившись, — дайте нам сосисок. Вы ведь будете есть сосиски, Елизавета Петровна?

 "All right, then," said Ippolit Matveyevich, having made up his mind, "bring us some sausages. You'll eat sausages, won't you, Elizabeth Petrovna?"

— Буду.

"Yes, certainly."

— Так вот. Сосиски. Вот эти, по рублю двадцать пять. И бутылку водки.

"Sausages, then. These at a rouble twenty-five each. And a bottle of vodka."

— В графинчике будет.

"It's served by the decanter."

— Тогда — большой графин.

"Then a large one."

Работник нарпита посмотрел на беззащитную Лизу прозрачными глазами.

The public-catering employee gave the defenceless Liza a knowing look.

— Водку чем будете закусывать? Икры свежей? Семги? Расстегайчиков?

"What will you have with the vodka? Fresh caviar? Smoked salmon?"

В Ипполите Матвеевиче продолжал бушевать делопроизводитель загса.

The registry-office employee continued to rage in Ippolit Matveyevich.

— Не надо, — с неприятной грубостью сказал он. — Почем у вас огурцы соленые? Ну, хорошо, дайте два.

"Nothing," he said rudely. "How much are the salted gherkins? All right, let me have two."

Официант убежал, и за столиком снова водворилось молчание. Первой заговорила Лиза:

The waiter hurried away and silence reigned once more at the table. Liza was the first to speak.

— Я здесь никогда не была. Здесь очень мило.

"I've never been here before. It's very nice."

— Да-а, — протянул Ипполит Матвеевич, высчитывая стоимость заказанного.
«Ничего, — думал он, — выпью водки — разойдусь. А то, в самом деле, неловко как-то».

"Ye-es," said Vorobyaninov slowly, working out the cost of what they had ordered. "Never mind," he thought, "I'll drink some vodka and loosen up a bit. I feel so awkward at the moment."

Но когда выпил водки и закусил огурцом, то не разошелся, а помрачнел еще больше. Лиза не пила. Натянутость не исчезла. А тут еще к столику подошел человек и, ласкательно глядя на Лизу, предложил купить цветы.

But when he had drunk the vodka and accompanied it with a gherkin, he did not loosen up, but rather became more gloomy. Liza did not drink anything. The tension continued. Then someone else approached the table and, looking tenderly at Liza, tried to sell them flowers.

Ипполит Матвеевич притворился, что не замечает усатого цветочника, но тот не уходил. Говорить при нем любезности было совершенно невозможно.

Ippolit Matveyevich pretended not to notice the bewhiskered flower seller, but he kept hovering near the table. It was quite impossible to say nice things with him there.

На время выручила концертная программа. На эстраду вышел сдобный мужчина в визитке и лаковых туфлях.

They were saved for a while by the cabaret. A well-fed man in a morning coat and patent-leather shoes came on to the stage.

— Ну, вот мы снова увиделись с вами, — развязно сказал он в публику. — Следующим номером нашей консертной пррогрраммы выступит мировая исполнительница русских народных песен, хорошо известная в Марьиной роще. Варвара Ивановна Годлевская. Варвара Ивановна! Пожалуйте!

"Well, here we are again," he said breezily, addressing the public. "Next on our programme we have the well-known Russian folk-singer Barbara Godlevsky."

Ипполит Матвеевич пил водку и молчал. Так как Лиза не пила и все время порывалась уйти домой, надо было спешить, чтобы выпить весь графин.

Ippolit Matveyevich drank his vodka and said nothing. Since Liza did not drink and kept wanting to go home, he had to hurry to finish the whole decanter.

Когда на сцену вышел куплетист в рубчатой бархатной толстовке, сменивший певицу, известную в Марьиной роще, и запел:

By the time the singer had been replaced by an entertainer in a ribbed velvet shirt, who came on to the stage and began to sing:

Ходите, Вы всюду бродите,
Как будто ваш аппендицит
От хождения будет сыт,
Ходите, Та-ра-ра-ра, —

Roaming,
You're always roaming
As though with all the life outside
Your appendix will be satisfied,
Roaming,
Ta-ra-ra-ra...

Ипполит Матвеевич уже порядочно захмелел и, вместе со всеми посетителями образцовой столовой, которых он еще полчаса тому назад считал грубиянами и скаредными советскими бандитами, захлопал в такт ладошами и стал подпевать:

Ippolit Matveyevich was already well in his cups and, together with all the other customers in the restaurant, whom half an hour earlier he had considered rude and niggardly Soviet thugs, was clapping in time to the music and joining in the chorus:

Ходите, Та-ра-ра-ра…

Roaming,
Ta-ra-ra-ra...

Он часто вскакивал и, не извинившись, уходил в уборную. Соседние столики его уже называли дядей и приваживали к себе на бокал пива. Но он не шел. Он стал вдруг гордым и подозрительным. Лиза решительно встала из-за стола:

He kept jumping up and going to the gentlemen's without excusing himself. The nearby tables had already begun calling him "daddy", and invited him over for a glass of beer. But he did not go. He suddenly became proud and suspicious. Liza stood up determinedly.

— Я пойду. А вы оставайтесь. Я сама дойду.
— Нет, зачем же? Как дворянин, не могу допустить! Сеньор! Счет! Ха-мы!..

"I'm going. You stay. I can go home by myself." "Certainly not I As a member of the upper class I cannot allow that. "Carport! The bill! Bums!"

На счет Ипполит Матвеевич смотрел долго, раскачиваясь на стуле.

Ippolit Matveyevich stared at the bill for some time, swaying in his chair.

— Девять рублей двадцать копеек? — бормотал он. — Может быть, вам еще дать ключ от квартиры, где деньги лежат?

"Nine roubles, twenty kopeks," he muttered. "Perhaps you'd also like the key of the apartment where the money is."

Кончилось тем, что Ипполита Матвеевича свели вниз, бережно держа под руки. Лиза не могла убежать, потому что номерок от гардероба был у великосветского льва.

He ended up by being marched downstairs by the arm. Liza could not escape, since the social lion had the cloakroom ticket.

В первом же переулке Ипполит Матвеевич навалился на Лизу плечом и стал хватать ее руками. Лиза молча отдиралась.

In the first side street Ippolit Matveyevich leaned against Liza and began to paw her. Liza fought him off.

— Слушайте! — говорила она. — Слушайте! Слушайте!

"Stop it!" she cried. "Stop it! Stop it!"

— Поедем в номера! — убеждал Воробьянинов. Лиза с силой высвободилась и, не примериваясь, ударила покорителя женщин кулачком в нос. Сейчас же свалилось пенсне с золотой дужкой и, попав под квадратный носок баронских сапог, с хрустом раскрошилось.

"Let's go to a hotel," Vorobyaninov urged. Liza freed herself with difficulty and, without taking aim, punched the lady-killer on the nose. The pince-nez with the gold nose-piece fell to the ground and, getting in the way of one of the square-toed baronial boots broke with a crunch.

Ночной зефир Струит эфир…

The evening breeze
Sighs through the trees

Лиза, захлебываясь слезами, побежала по Серебряному переулку к себе домой.

Choking back her tears, Liza ran home down Silver Lane.

Шумит, Бежит Гвадалквивир.

Loud and fast
Flows the
Gualdalquivir.

Ослепленный Ипполит Матвеевич мелко затрусил в противоположную сторону, крича:
— Держи вора!

The blinded Ippolit Matveyevich trotted off in the opposite direction, shouting "Stop! Thief!"

Потом он долго плакал и, еще плача, купил у старушки все ее баранки вместе с корзиной. Он вышел на Смоленский рынок, пустой и темный, и долго расхаживал там взад и вперед, разбрасывая баранки, как сеятель бросает семена. При этом он немузыкально кричал:

Then he cried for a long time and, still weeping, bought a full basket of bagels from an old woman. Reaching the Smolensk market, now empty and dark, he walked up and down for some time, throwing the bagels all over the place like a sower sowing seed. As he went, he shouted in a tuneless voice:

Ходите, Вы всюду бродите, Та-ра-ра-ра…

Roaming,
You're always roaming,
Ta-ra-ra-ra...

Затем Ипполит Матвеевич подружился с лихачом, раскрыл ему всю душу и сбивчиво рассказал про брильянты.

Later on he befriended a taxi-driver, poured out his heart to him, and told him in a muddled way about the jewels.

— Веселый барин! — воскликнул извозчик. Ипполит Матвеевич действительно развеселился. Как видно, его веселье носило несколько предосудительный характер, потому что часам к одиннадцати утра он проснулся в отделении милиции. Из двухсот рублей, которыми он так позорно начал ночь наслаждений и утех, при нем оставалось только двенадцать.

"A gay old gentleman," exclaimed the taxi-driver. Ippolit Matveyevich was really in a gay mood, but the gaiety was clearly of a rather reprehensible nature, because he woke up at about eleven the next day in the local police-station. Of the two hundred roubles with which he had shamefully begun his night of enjoyment and debauchery, only twelve remained.

Ему казалось, что он умирает. Болел позвоночник, ныла печень, а на голову, он чувствовал, ему надели свинцовый котелок. Но ужаснее всего было то, что он решительно не помнил, где и как он мог истратить такие большие деньги. По дороге домой пришлось зайти к оптику и вставить в оправу пенсне новые стекла. Остап долго, с удивлением, рассматривал измочаленную фигуру Ипполита Матвеевича, но ничего не сказал. Он был холоден и готов к борьбе.

He felt like death. His spine ached, his liver hurt, and his head felt as if he had a lead pot on top of it. But the most awful thing was that he could not remember how and where he could have spent so much money. On the way home he had to stop at the optician's to have new lenses fitted in his pince-nez.
Ostap looked in surprise at the bedraggled figure of Ippolit Matveyevich for some time but said nothing. He was cold and ready for battle.

ГЛАВА XXI. ЭКЗЕКУЦИЯ

CHAPTER TWENTY-ONE. PUNISHMENT

Аукционный торг открывался в пять часов. Доступ граждан для обозрения вещей начинался с четырех. Друзья явились в три и целый час рассматривали машиностроительную выставку, помещавшуюся тут же рядом.

The auction was due to begin at five o'clock. Citizens were allowed in to inspect the lots at four. The friends arrived at three o'clock and spent a whole hour looking at a machine-building exhibition next door.

— Похоже на то, — сказал Остап, — что уже завтра мы сможем, при наличии доброй волн, купить этот паровозик. Жалко, что цена не проставлена. Приятно все-таки иметь собственный паровоз.

"It looks as though by tomorrow," said Ostap, "given good will on both sides, we ought to be able to buy that little locomotive. A pity there's no price tag on it. It's nice to own your own locomotive."

Ипполит Матвеевич маялся. Только стулья могли его утешить.

Ippolit Matveyevich was in a highly nervous state. The chairs alone could console him.

От них он отошел лишь в ту минуту, когда на кафедру взобрался аукционист в клетчатых брюках «столетье» и бороде, ниспадавшей на толстовку русского коверкота.

He did not leave them until the moment the auctioneer, in check trousers and a beard reaching to his Russian covert-coat tunic, mounted the stand.

Концессионеры заняли места в четвертом ряду справа. Ипполит Матвеевич начал сильно волноваться. Ему казалось, что стулья будут продаваться сейчас же. Но они стояли сорок третьим номером, и в продажу поступала сначала обычная аукционная гиль и дичь: разрозненные гербовые сервизы, соусник, серебряный подстаканник, пейзаж художника Петунина, бисерный ридикюль, совершенно новая горелка от примуса, бюстик Наполеона, полотняные бюстгальтеры, гобелен «Охотник, стреляющий диких уток» и прочая галиматья.

The concessionaires took their places in the fourth row on the right. Ippolit Matveyevich began to get very excited. He thought the chairs would be sold at once, but they were actually the third item on the list, and first came the usual auction junk: odd pieces of dinner services embellished with coats of arms; a sauce dish; a silver glass-holder; a Petunin landscape; a bead handbag; a brand-new primus burner; a small bust of Napoleon; linen brassieres; a tapestry "Hunter shooting wild duck", and other trash.

Приходилось терпеть и ждать. Ждать было очень трудно: все стулья налицо; цель была близка, ее можно было достать рукой.

They had to be patient and wait. It was hard to wait when the chairs were all there; their goal was within reach.

«А большой бы здесь начался переполох, — подумал Остап, оглядывая аукционную публику, — если бы они узнали, какой огурчик будет сегодня продаваться под видом этих стульев».

"What a rumpus there'd be," thought Ostap, "if they knew what little goodies were being sold here today in the form of those chairs."

— Фигура, изображающая правосудие! — провозгласил аукционист. — Бронзовая. В полном порядке. Пять рублей. Кто больше? Шесть с полтиной, справа, в конце — семь. Восемь рублей в первом ряду, прямо, Второй раз, восемь рублей, прямо. Третий раз, в первом ряду, прямо.

"A figure depicting Justice!" announced the auctioneer. "Made of bronze. In perfect condition. Five roubles. Who'll bid more? Six and a half on the right. Seven at the end. Eight roubles in front in the first row. Going for eight roubles. Going. Gone to the first row in front."

К гражданину из первого ряда сейчас же понеслась девица с квитанцией для получения денег.

A girl with a receipt book immediately hurried over to the citizen in the first row.

Стучал молоточек аукциониста. Продавались пепельницы из дворца, стекло баккара, пудреница фарфоровая.

The auctioneer's hammer rose and fell. He sold an ash-tray, some crystal glass and a porcelain powder bowl.

Время тянулось мучительно.

Time dragged painfully.

— Бронзовый бюстик Александра Третьего. Может служить пресс-папье. Больше, кажется, ни на что не годен, Идет с предложенной цены бюстик Александра Третьего. В публике засмеялись.

"A bronze bust of Alexander the Third. Would make a good paperweight. No use for anything else. Going at the marked price, one bust of Alexander the Third." There was laughter among the audience.

— Купите, предводитель, — съязвил Остап, — вы, кажется, любите.

"Buy it, Marshal," said Ostap sarcastically. "You like that sort of thing."

Ипполит Матвеевич не отводил глаз от стульев и молчал.

Ippolit Matveyevich made no reply; he could not take his eyes off the chairs.

— Нет желающих? Снимается с торга бронзовый бюстик Александра Третьего. Фигура, изображающая правосудие. Кажется, парная к только что купленной. Василий, покажите публике «Правосудие». Пять рублей. Кто больше?

"No offers? The bust of Alexander the Third is removed from sale. A figure depicting Justice. Apparently the twin of the one just sold. Basil, hold up the Justice. Five roubles. Who'll give me more?"

В первом ряду прямо послышалось сопенье. Как видно, гражданину хотелось иметь «Правосудие» в полном составе.

There was a snuffling sound from the first row. The citizen evidently wanted a complete set of Justices.

— Пять рублей — бронзовое «Правосудие»!

"Five roubles for the bronze Justice."

— Шесть! — четко сказал гражданин.

"Six!" sang out the citizen.

— Шесть рублей прямо. Семь. Девять рублей, в конце справа.

"Six roubles in front. Seven. Nine roubles on the right at the end."

— Девять с полтиной, — тихо сказал любитель «Правосудия», поднимая руку.

"Nine and a half," said the lover of Justice quietly, raising his hand.

— С полтиной, прямо. Второй раз, с полтиной, прямо. Третий раз, с полтиной.

"Nine and a half in front. Going for nine and a half. Going. Gone!"

Молоточек опустился. На гражданина из первого ряда налетела барышня.
Он уплатил и поплелся в другую комнату получать свою бронзу.

The hammer came down and the girl hastened over to the citizen in the first row. He paid up and wandered off into the next room to receive his bronze.

— Десять стульев из дворца! — сказал вдруг аукционист.

"Ten chairs from a palace," said the auctioneer suddenly.

— Почему из дворца? — тихо ахнул Ипполит Матвеевич.

"Why from a palace? " gasped Ippolit Matveyevich quietly.

Остап рассердился:
— Да идите вы к черту! Слушайте и не рыпайтесь!

Ostap became angry. "To hell with you! Listen and stop fooling!"

— Десять стульев из дворца. Ореховые. Эпохи Александра Второго. В полном порядке. Работы мебельной мастерской Гамбса. Василий, подайте один стул под рефлектор.

"Ten chairs from a palace, Walnut. Period of Alexander the Second. In perfect condition. Made by the cabinet-maker Hambs. Basil, hold one of the chairs under the light."

Василий так грубо потащил стул, что Ипполит Матвеевич привскочил.

Basil seized the chair so roughly that Ippolit Matveyevich half stood up.

— Да сядьте вы, идиот проклятый, навязался на мою голову! — зашипел Остап. — Сядьте, я вам говорю!

"Sit down, you damned idiot," hissed Ostap. "Sit down, I tell you. You make me sick!"

У Ипполита Матвеевича заходила нижняя челюсть. Остап сделал стойку. Глаза его посветлели.

Ippolit Matveyevich's jaw had dropped. Ostap was pointing like a setter. His eyes shone.

— Десять стульев ореховых. Восемьдесят рублей.

"Ten walnut chairs. Eighty roubles."

Зал оживился. Продавалась вещь, нужная в хозяйстве. Одна за другой выскакивали руки. Остап был спокоен.

There was a stir in the room. Something of use in the house was being sold. One after another the hands flew up. Ostap remained calm.

— Чего же вы не торгуетесь? — набросился на него Воробьянинов.

"Why don't you bid?" snapped Vorobyaninov.

— Пошел вон, — ответил Остап, стиснув зубы.

"Get out!" retorted Ostap, clenching his teeth.

— Сто двадцать рублей, позади. Сто тридцать пять, там же. Сто сорок.

"A hundred and twenty roubles at the back. A hundred and twenty-five in the next seat. A hundred and forty."

Остап спокойно повернулся спиной к кафедре и с усмешкой стал рассматривать своих конкурентов.

Ostap calmly turned his back on the stand and surveyed his competitors.

Был разгар аукциона. Свободных мест уже не было. Как раз позади Остапа дама, переговорив с мужем, польстилась на стулья («Чудесные полукресла! Дивная работа! Саня! Из дворца же!») и подняла руку.

The auction was at its height. Every seat was taken. The lady sitting directly behind Ostap was tempted by the chairs and, after a few words with her husband ("Beautiful chairs! heavenly workmanship, Sanya. And from a palace!"), put up her hand.

— Сто сорок пять, в пятом ряду справа. Раз. Зал потух. Слишком дорого.

"A hundred and forty-five, fifth row on the right. Going!" The stir died down. Too expensive.

— Сто сорок пять. Два.

"A hundred and forty-five, going for the second time."

Остап равнодушно рассматривал лепной карниз. Ипполит Матвеевич сидел, опустив голову, и вздрагивал.

Ostap was nonchalantly examining the stucco cornice. Ippolit Matveyevich was sitting with his head down, trembling.

— Сто сорок пять. Три.

"One hundred and forty-five. Gone!"

Но прежде чем черный лакированный молоточек ударился о фанерную кафедру, Остап повернулся, выбросил вверх руку и негромко сказал:

But before the shiny black hammer could strike the plyboard stand, Ostap had turned around, thrown up his hand, and called out, quite quietly:

— Двести.

"Two hundred."

Все головы повернулись в сторону концессионеров. Фуражки, кепки, картузы и шляпы пришли в движение. Аукционист поднял скучающее лицо и посмотрел на Остапа.

All the heads turned towards the concessionaires. Peaked caps, cloth caps, yachting caps and hats were set in action. The auctioneer raised his bored face and looked at Ostap.

— Двести, раз, — сказал он, — двести, в четвертом ряду справа, два. Нет больше желающих торговаться? Двести рублей, гарнитур ореховый дворцовый из десяти предметов. Двести рублей — три, в четвертом ряду справа.

"Two hundred," he said. "Two hundred in the fourth row on the right. Any more bids? Two hundred roubles for a palace suite of walnut furniture consisting of ten pieces. Going at two hundred roubles to the fourth row on the right. Going!"

Рука с молоточком повисла над кафедрой.

The hand with the hammer was poised above the stand.

— Мама! — сказал Ипполит Матвеевич громко. Остап, розовый и спокойный, улыбался. Молоточек упал, издавая небесный звук.

"Mama!" said Ippolit Matveyevich loudly. Ostap, pink and calm, smiled. The hammer came down making a heavenly sound.

— Продано, — сказал аукционист. — Барышня! В четвертом ряду справа.

"Gone," said the auctioneer. "Young lady, fourth row on the right."

— Ну, председатель, эффектно? — спросил Остап. — Что бы, интересно знать, вы делали без технического руководителя?

"Well, chairman, was that effective?" asked Ostap. "What would you do without a technical adviser, I'd like to know? "

Ипполит Матвеевич счастливо ухнул. К ним рысью приближалась барышня.

Ippolit Matveyevich grunted happily. The young lady trotted over to them.

— Вы купили стулья?

"Was it you who bought the chairs?"

— Мы! — воскликнул долго сдерживавшийся Ипполит Матвеевич. — Мы, мы. Когда их можно будет взять?

"Yes, us!" Ippolit Matveyevich burst out. "Us! Us! When can we have them?"

— А когда хотите. Хоть сейчас!

"Whenever you please. Now if you like."

Мотив «Ходите, вы всюду бродите» бешено запрыгал в голове Ипполита Матвеевича. «Наши стулья, наши, наши, наши!» Об этом кричал весь его организм. «Наши!» — кричала печень. «Наши!» — подтверждала слепая кишка.

The tune "Roaming, you're always roaming" went madly round and round in Ippolit Matveyevich's head. "The chairs are ours! Ours! Ours!" His whole body was shouting it. "Ours!" cried his liver. "Ours!" endorsed his appendix.

Он так обрадовался, что у него в самых неожиданных местах объявились пульсы. Все это вибрировало, раскачивалось и трещало под напором неслыханного счастья. Стал виден поезд, приближающийся к Сен-Готарду. На открытой площадке последнего вагона стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов в белых брюках и курил сигару. Эдельвейсы тихо падали на его голову, снова украшенную блестящей алюминиевой сединой. Он катил в Эдем.
— А почему же двести тридцать, а не двести? — услышал Ипполит Матвеевич. Это говорил Остап, вертя в руках квитанцию.

He was so overjoyed that he suddenly felt twitches in the most unexpected places. Everything vibrated, rocked, and crackled under the pressure of unheard-of bliss. He saw the train approaching the St. Gotthard. On the open platform of the last car stood Ippolit Matveyevich in white trousers, smoking a cigar. Edelweiss fell gently on to his head, which was again covered with shining, aluminium-grey hair. He was on his way to the Garden of Eden. "Why two hundred and thirty and not two hundred?" said a voice next to him. It was Ostap speaking; he was fiddling with the receipt.

— Включается пятнадцать процентов комиссионного сбора, — ответила барышня.

"Fifteen per cent commission is included," answered the girl.

— Ну, что же делать! Берите!

"Well, I suppose that's all right. Here you are."

Остап вытащил бумажник, отсчитал двести рублей и повернулся к главному директору предприятия:

Ostap took out his wallet, counted out two hundred roubles, and turned to the director-in-chief of the enterprise.

— Гоните тридцать рублей, дражайший, да поживее: не видите — дамочка ждет. Ну?

"Let me have thirty roubles, pal, and make it snappy. Can't you see the young lady's waiting?"

Ипполит Матвеевич не сделал ни малейшей попытки достать деньги.

Ippolit Matveyevich made no attempt at all to get the money.

— Ну? Что же вы на меня смотрите, как солдат на вошь? Обалдели от счастья?

"Well? Why are you staring at me like a soldier at a louse? Are you crazy with joy or something?"

— У меня нет денег, — пробормотал, наконец, Ипполит Матвеевич.

"I don't have the money," stammered Ippolit Matveyevich at length.

— У кого нет? — спросил Остап очень тихо.

"Who doesn't?" asked Ostap very quietly.

— У меня.

"I don't."

— А двести рублей?!

"And the two hundred roubles? "

— Я… м-м-м… п-потерял.

"I... I... lost it."

Остап посмотрел на Воробьянинова, быстро оценил помятость его лица, зелень щек и раздувшиеся мешки под глазами.

Ostap looked at Vorobyaninov and quickly grasped the meaning of the flabbiness of his face, the green pallor of the cheeks, and the bags under the swollen eyes.

— Дайте деньги! — прошептал он с ненавистью. — Старая сволочь!

"Give me the money," he whispered with loathing, "you old bastard!"

— Так вы будете платить? — спросила барышня.
— Одну минуточку! — сказал Остап, чарующе улыбаясь, — маленькая заминка.

"Well, are you going to pay?" asked the girl. "One moment," said Ostap with a charming smile, "there's been a slight hitch."

Была еще маленькая надежда. Можно было уговорить подождать с деньгами.

There was still a faint hope that they might persuade her to wait for the money.

Тут очнувшийся Ипполит Матвеевич, разбрызгивая слюну, ворвался в разговор.

Here Ippolit Matveyevich, who had now recovered his senses, broke into the conversation.

— Позвольте! — завопил он. — Почему комиссионный сбор? Мы ничего не знаем о таком сборе! Надо предупреждать. Я отказываюсь платить эти тридцать рублей.

"Just a moment," he spluttered. "Why is there commission? We don't know anything about that. You should have warned us. I refuse to pay the thirty roubles."

— Хорошо, — сказала барышня кротко, — я сейчас все устрою.

"Very well," said the girl curtly. "I'll see to that."

Взяв квитанцию, она унеслась к аукционисту и сказала ему несколько слов. Аукционист сейчас же поднялся. Борода его сверкала под светом сильных электрических ламп.

Taking the receipt, she hurried back to the auctioneer and had a few words with him. The auctioneer immediately stood up. His beard glistened in the strong light of the electric lamps.

— По правилам аукционного торга, — звонко заявил он, — лицо, отказывающееся уплатить полную сумму за купленный им предмет, должно покинуть зал. Торг на стулья отменяется. Изумленные друзья сидели недвижимо.

"In accordance with auctioneering regulations," he stated, "persons refusing to pay the full sum of money for items purchased must leave the hall. The sale of the chairs is revoked." The dazed friends sat motionless.

— Папрашу вас! — сказал аукционист. Эффект был велик. В публике злобно смеялись. Остап все-таки не вставал. Таких ударов он не испытывал давно.
— Па-апра-ашу вас!

The effect was terrific. There was rude guffawing from the onlookers. Ostap remained seated, however. He had not suffered such a blow for a long time.
"You're asked to leave."

Аукционист пел голосом, не допускающим возражений. Смех в зале усилился.

The auctioneer's singsong voice was firm. The laughter in the room grew louder.

И они ушли. Мало кто уходил из аукционного зала с таким горьким чувством. Первым шел Воробьянинов. Согнув прямые костистые плечи, в укоротившемся пиджачке и глупых баронских сапогах, он шел, как журавль, чувствуя за собой теплый, дружественный взгляд великого комбинатора.

So they left. Few people have ever left an auction room with more bitterness. Vorobyaninov went first. With his bony shoulders hunched up, and in his shrunken jacket and silly baronial boots, he walked like a crane; he felt the warm and friendly glance of the smooth operator behind.

Концессионеры остановились в комнате, соседней с аукционным залом. Теперь они могли смотреть на торжище только через стеклянную дверь. Путь туда был уже прегражден. Остап дружественно молчал.

The concessionaires stopped in the room next to the auction hall. They could now only watch the proceedings through a glass door. The path back was barred. Ostap maintained a friendly silence.

— Возмутительные порядки, — трусливо забормотал Ипполит Матвеевич, — форменное безобразие! В милицию на них нужно жаловаться.

"An outrageous system," murmured Ippolit Matveyevich timidly. "Downright disgraceful! We should complain to the militia."

Остап молчал.

Ostap said nothing.

— Нет, действительно это ч-черт знает что такое! — продолжал горячиться Воробьянинов. — Дерут с трудящихся втридорога. Ей-богу!.. За какие-то подержанные десять стульев двести тридцать рублей. С ума сойти…

"No, but really, it's the hell of a thing." Ippolit Matveyevich continued ranting. "Making the working people pay through the nose. Honestly! Two hundred and thirty roubles for ten old chairs. It's mad!"

— Да, — деревянно сказал Остап.

"Yes," said Ostap woodenly.

— Правда? — переспросил Воробьянинов. — С ума сойти можно!

"Isn't it? " said Vorobyaninov again. "It's mad!"

— Можно.

"Yes."

Остап подошел к Воробьянинову вплотную и, оглянувшись по сторонам, дал предводителю короткий, сильный и незаметный для постороннего глаза удар в бок.
— Вот тебе милиция! Вот тебе дороговизна стульев для трудящихся всех стран! Вот тебе ночные прогулки по девочкам! Вот тебе седина в бороду! Вот тебе бес в ребро!

Ostap went up close to Vorobyaninov and, having looked around, hit the marshal a quick, hard, and unobserved blow in the side. "That's for the militia. That's for the high price of chairs for working people of all countries. That's for going after girls at night. That's for being a dirty old man."

Ипполит Матвеевич за все время экзекуции не издал ни звука.

Ippolit Matveyevich took his punishment without a sound.

Со стороны могло показаться, что почтительный сын разговаривает с отцом, только отец слишком оживленно трясет головой.

From the side it looked as though a respectful son was conversing with his father, except that the father was shaking his head a little too vigorously.

— Ну, теперь пошел вон!

"Now get out of here!"

Остап повернулся спиной к директору предприятия и стал смотреть в аукционный зал. Через минуту он оглянулся.

Ostap turned his back on the director of the enterprise and began watching the auction hall. A moment later he looked around.

Ипполит Матвеевич все еще стоял позади, сложив руки по швам.

Ippolit Matveyevich was still standing there, with his hands by his sides.

— Ах, вы еще здесь, душа общества? Пошел! Ну?

"Oh! You're still here, life and soul of the party! Go on, get out!"

— Това-арищ Бендер, — взмолился Воробьянинов. — Товарищ Бендер!

"Comrade Bender," Vorobyaninov implored, "Comrade Bender!"

— Иди! Иди! И к Иванопуло не приходи! Выгоню!
— Това-арищ Бендер!

"Go on, go! And don't come back to Ivanopulo's because I'll throw you out."

Остап больше не оборачивался. В зале произошло нечто, так сильно заинтересовавшее Бендера, что он приоткрыл дверь и стал прислушиваться.

Ostap did not turn around again. Something was going on in the hall which interested him so much that he opened the glass door slightly and began listening.

— Все пропало! — пробормотал он.

"That's done it," he muttered.

— Что пропало? — угодливо спросил Воробьянинов.

"What has?" asked Vorobyaninov obsequiously.

— Стулья отдельно продают, вот что. Может быть, желаете приобрести? Пожалуйста. Я вас не держу. Только сомневаюсь, чтобы вас пустили. Да и денег у вас, кажется, не густо.

"They're selling the chairs separately, that's what. Maybe you'd like to buy one? Go ahead, I'm not stopping you. I doubt, though whether they'll let you in. And you haven't much money, I gather."

В это время в аукционном зале происходило следующее: аукционист, почувствовавший, что выколотить из публики двести рублей сразу не удастся (слишком крупная сумма для мелюзги, оставшейся в зале), решил получить эти двести рублей по кускам. Стулья снова поступили в торг, но уже по частям.

In the meantime, in the auction hall, the auctioneer, feeling that he would be unable to make any member of the public cough up two hundred roubles all at once (too large a sum for the small fry left), decided to obtain his price in bits and pieces. The chairs came up for auction again, but this time in lots.

— Четыре стула из дворца. Ореховые. Мягкие. Работы Гамбса. Тридцать рублей. Кто больше?

"Four chairs from a palace. Made of walnut. Upholstered. Made by Hambs. Thirty roubles. Who'll give me more?"

К Остапу быстро вернулись вся его решительность и хладнокровие.

Ostap had soon regained his former power of decision and sang-froid.

— Ну, вы, дамский любимец, стойте здесь и никуда не выходите. Я через пять минут приду. А вы тут смотрите, кто и что. Чтоб ни один стул не ушел.

"You stay here, you ladies' favourite, and don't go away. I'll be back in five minutes. You stay here and see who buys the chairs. Don't miss a single one."

В голове Бендера сразу созрел план, единственно возможный при таких тяжелых условиях, в которых они очутились.

Ostap had thought of a plan-the only one possible under the difficult circumstances facing them.

Он выбежал на Петровку, направился к ближайшему асфальтовому чану и вступил в деловой разговор с беспризорными.

He hurried out into the Petrovka, made for the nearest asphalt vat, and had a businesslike conversation with some waifs.

Он, как и обещал, вернулся к Ипполиту Матвеевичу через пять минут. Беспризорные стояли наготове у входа в аукцион.

Five minutes later he was back as promised with the waifs waiting ready at the entrance to the auction rooms.

— Продают, продают, — зашептал Ипполит Матвеевич, — четыре и два уже продали.

"They're being sold," whispered Ippolit Matveyevich. "Four and then two have already gone."

— Это вы удружили, — сказал Остап, — радуйтесь. В руках все было, понимаете — в руках. Можете вы это понять?

"See what you've done!" said Ostap. "Admire your handiwork! We had them in our hands... in our hands, don't you realize!"

В зале раздавался скрипучий голос, дарованный природой одним только аукционистам, крупье и стекольщикам:

From the hall came a squeaky voice of the kind endowed only to auctioneers, croupiers and glaziers.

— С полтиной, налево. Три. Еще один стул из дворца. Ореховый. В полной исправности. С полтиной, прямо. Раз — с полтиной, прямо.

"...and a half on my left. Three. One more chair from the palace. Walnut. In perfect condition. And a half on the right. Going for three and a half in front."

Три стула были проданы поодиночке. Аукционист объявил к продаже последний стул. Злость душила Остапа. Он снова набросился на Воробьянинова. Оскорбительные замечания его были полны горечи. Кто знает, до чего дошел бы Остап в своих сатирических упражнениях, если бы его не прервал быстро подошедший мужчина в костюме лодзинских коричневых цветов. Он размахивал пухлыми руками, прыгал и отскакивал, словно играл в теннис.

Three chairs were sold separately. The auctioneer announced the sale of the last chair. Ostap choked with fury. He let fly at Vorobyaninov again. His abusive remarks were full of bitterness. Who knows how far Ostap might not have gone in this satirical exercise had he not been interrupted by the approach of a man in a brown Lodz suit. The man waved his plump hands, bowed, and jumped up and down and backwards and forwards, as though playing tennis.

— А скажите, — поспешно спросил он Остапа, — здесь, в самом деле, аукцион? Да? Аукцион? И здесь, в самом деле, продаются вещи? Замечательно!

"Tell me, is there really an auction here?" he asked Ostap hurriedly. "Yes? An auction. And are they really selling things here? Wonderful."

Незнакомец отпрыгнул, и лицо его озарилось множеством улыбок.
— Вот здесь действительно продают вещи? И, в самом деле, можно дешево купить? Высокий класс? Очень, очень! Ах!..

The stranger jumped backwards, his face wreathed with smiles. "So they're really selling things here? And one can buy cheaply? First-rate. Very, very much so. Ah!"

Незнакомец, виляя толстенькими бедрами, пронесся в зал мимо ошеломленных концессионеров и так быстро купил последний стул, что Воробьянинов только крякнул. Незнакомец с квитанцией, в руках подбежал к прилавку выдачи.

Swinging his hips, the stranger rushed past the bewildered concessionaires into the hall and bought the last chair so quickly that Vorobyaninov could only croak. With the receipt in his hand the stranger ran up to the collection counter.

— А скажите, стул можно сейчас взять? Замечательно!.. Ах!.. Ах!..

"Tell me, do I get the chair now? Wonderful! Ah! Ah!"

Беспрерывно блея и все время находясь в движении, незнакомец погрузил стул на извозчика и укатил. По его следам бежал беспризорный.

Bleating endlessly and skipping about the whole time, the stranger loaded the chair on to a cab and drove off. A waif ran behind, hot on his trail.

Мало-помалу разошлись и разъехались все новые собственники стульев. За ними мчались несовершеннолетние агенты Остапа. Ушел и он сам. Ипполит Матвеевич боязливо следовал позади. Сегодняшний день казался ему сном. Все произошло быстро и совсем не так, как ожидалось.

The new chair owners gradually dispersed by cab and on foot. Ostap's junior agents hared after them. Ostap himself left and Vorobyaninov timidly followed him. The day had been like a nightmare. Everything had happened so quickly and not at all as anticipated.

На Сивцевом Бражке рояли, мандолины и гармоники праздновали весну. Окна были распахнуты. Цветники в глиняных горшочках заполняли подоконники. Толстый человек, с раскрытой волосатой грудью, в подтяжках, стоял у окна и страстно пел. Вдоль стены медленно пробирался кот. В продуктовых палатках пылали керосиновые лампочки.

On Sivtsev Vrazhek, pianos, mandolins and accordions were celebrating the spring. Windows were wide open. Flower pots lined the windowsills. Displaying his hairy chest, a fat man stood by a window in his braces and sang. A cat slowly made its way along a wall. Kerosene lamps blazed above the food stalls.

У розового домика прогуливался Коля. Увидев Остапа, шедшего впереди, он вежливо с ним раскланялся и подошел к Воробьянинову. Ипполит Матвеевич сердечно его приветствовал. Коля, однако, не стал терять времени.

Nicky was strolling about outside the little pink house. Seeing Ostap, who was walking in front, he greeted him politely and then went up to Vorobyaninov. Ippolit Matveyevich greeted him cordially. Nicky, however, was not going to waste time.

— Добрый вечер, — решительно сказал он и, не в силах сдержаться, ударил Ипполита Матвеевича в ухо. Одновременно с этим Коля произнес довольно пошлую, по мнению наблюдавшего за этой сценой Остапа, фразу:

"Good evening," he said and, unable to control himself, boxed Ippolit Matveyevich's ears. As he did so he uttered a phrase, which in the opinion of Ostap, who was witnessing the scene, was a rather vulgar one.

— Так будет со всеми, — сказал Коля детским голосом, — кто покусится…

"That's what everyone will get," said Nicky in a childish voice, "who tries..."

На что именно покусится, Коля не договорил. Он поднялся на носках и, закрыв глаза, хлопнул Воробьянинова по щеке.

Who tries exactly what, Nicky did not specify. He stood on tiptoe and, closing his eyes, slapped Vorobyaninov's face.

Ипполит Матвеевич приподнял локоть, но не посмел даже пикнуть.

Ippolit Matveyevich raised his elbow slightly but did not dare utter a sound.

— Правильно, — приговаривал Остап, — а теперь по шее. Два раза. Так. Ничего не поделаешь. Иногда яйцам приходится учить зарвавшуюся курицу… Еще разок… Так. Не стесняйтесь. По голове больше не бейте. Это самое слабое его место. Если бы старгородские заговорщики видели гиганта мысли и отца русской демократии в эту критическую для него минуту, то, надо думать, тайный союз «Меча и орала» прекратил бы свое существование.

"That's right," said Ostap, "and now on the neck. Twice. That's it. Can't be helped. Sometimes the eggs have to teach a lesson to a chicken who gets out of hand. Once more, that's it. Don't be shy. Don't hit him any more on the head, it's his weakest point." If the Stargorod conspirators had seen the master-mind and father of Russian democracy at that crucial moment, it can be taken for certain that the secret alliance of the Sword and Ploughshare would have ended its existence.

— Ну, кажется, хватит, — сказал Коля, пряча руку в карман.

"That's enough, I think," said Nicky, hiding his hand in his pocket.

— Еще один разик, — умолял Остап.

"Just once more," implored Ostap.

— Ну его к черту! Будет знать другой раз!

"To hell with him. He'll know next time."

Коля ушел. Остап поднялся к Иванопуло и посмотрел вниз. Ипполит Матвеевич стоял наискось от дома, прислонясь к чугунной посольской ограде.

Nicky went away. Ostap went upstairs to Ivanopulo's and looked down. Ippolit Matveyevich stood sideways to the house, leaning against the iron railing of the embassy.

— Гражданин Михельсон! — крикнул Остап. — Конрад Карлович! Войдите в помещение! Я разрешаю!

"Citizen Michelson," he called. "Konrad Karlovich. Come inside. I permit you."

В комнату Ипполит Матвеевич вошел уже слегка оживший.

Ippolit Matveyevich entered the room in slightly better spirits.

— Неслыханная наглость! — сказал он гневно. — Я еле сдержал себя.

"Unheard-of impudence," he exclaimed angrily. "I could hardly control myself."

— Ай-яй-яй, — посочувствовал Остап, — какая теперь молодежь пошла! Ужасная молодежь! Преследует чужих жен! Растрачивают чужие деньги… Полная упадочность. А скажите, когда бьют по голове, в самом деле больно?

 "Dear, dear," sympathized Ostap. "What has the modern youth come to? Terrible young people! Chase after other people's wives. Spend other people's money. Complete decadence. But tell me, does it really hurt when they hit you on the head? "

— Я его вызову на дуэль!

"I'll challenge him to a duel!"

— Чудно! Могу вам отрекомендовать моего хорошего знакомого. Знает дуэльный кодекс наизусть и обладает двумя вениками, вполне пригодными для борьбы не на жизнь, а на смерть. В секунданты можно взять Иванопуло и соседа справа. Он — бывший почетный гражданин города Кологрива и до сих пор кичится этим титулом. А можно устроить дуэль на мясорубках — это элегантнее. Каждое ранение безусловно смертельно. Пораженный противник механически превращается в котлету. Вас это устраивает, предводитель?

"Fine! I can recommend a good friend of mine. He knows the dueling code by heart and has two brooms quite suitable for a struggle to the death. You can have Ivanopulo and his neighbour on the right as seconds. He's an ex-honorary citizen of the city of Kologriv and still even brags about the title. Or you can have a duel with mincing-machines-it's more elegant. Each wound is definitely fatal. The wounded adversary is automatically turned into a meat ball. How do you like the idea, Marshal?"

В это время с улицы донесся свист, и Остап отправился получать агентурные сведения от беспризорных.

At that moment there was a whistle from the street and Ostap went down to receive the reports from his young agents.

Беспризорные отлично справились с возложенным на них поручением. Четыре стула попали в театр Колумба. Беспризорный подробно рассказал, как эти стулья везли на тачке, как их выгрузили и втащили в здание через артистический ход. Местоположение театра Остапу было хорошо известно.

The waifs had coped splendidly with their mission. Four chairs had gone to the Columbus Theatre. The waif explained in detail how the chairs were transported in a wheelbarrow, unloaded and carted into the building through the stage-door. Ostap already knew the location of the theatre.

Два стула увезла на извозчике, как сказал другой юный следопыт, «шикарная чмара». Мальчишка, как видно, большими способностями не отличался. Переулок, в который привезли стулья, — Варсонофьевский, — он знал, помнил даже, что номер квартиры семнадцатый, но номер дома никак не мог вспомнить.

Another young pathfinder said that two chairs had been taken away in a taxi. The boy did not seem to be very bright. He knew the street where the chairs had been taken and even remembered the number of the apartment was 17, but could not remember the number of the house.

— Очень шибко бежал, — сказал беспризорный, — из головы выскочило.

"I ran too quick," said the waif. "It flew out me head."

— Не получишь денег, — заявил наниматель.

"You won't get any money," declared the boss.

— Дя-адя!.. Да я тебе покажу.

"But, mister! I'll show you the place."

— Хорошо! Оставайся. Пойдем вместе.

"All right, stay here. We'll go there together."

Блеющий гражданин жил, оказывается, на Садовой-Спасской. Точный адрес его Остап записал в блокнот.

The citizen with the bleat turned out to live on Sadovaya Spasskaya. Ostap jotted down the exact address in a notebook.

Восьмой стул поехал в Дом народов. Мальчишка, преследовавший этот стул, оказался пронырой. Преодолевая заграждения в виде комендатуры и многочисленных курьеров, он проник в дом и убедился, что стул был куплен завхозом редакции «Станка».

The eighth chair had been taken to the House of the Peoples. The boy who had followed this chair proved to have initiative. Overcoming barriers in the form of the commandant's office and numerous messengers, he had found his way into the building and discovered the chair had been bought by the editor of the Lathe newspaper.

Двух мальчишек еще не было. Они прибежали почти одновременно, запыхавшиеся и утомленные.

Two boys had not yet come back. They arrived almost simultaneously, panting and tired.

— Казарменный переулок, у Чистых Прудов.

"Barrack Street in the Clear Lakes district."

— Номер?

"Number?"

— Девять. И квартира девять. Там татары рядом живут. Во дворе. Я ему и стул донес. Пешком шли.

"Nine. And the apartment is nine. There were Tatars living in the yard next door. I carried the chair the last part of the way. We went on foot."

Последний гонец принес печальные вести. Сперва все было хорошо, но потом все стало плохо. Покупатель вошел со стулом в товарный двор Октябрьского вокзала, и пролезть за ним было никак нельзя — у ворот стояли стрелки ОВО НКПС.

The final messenger brought sad tidings. At first everything had been all right, but then everything had gone all wrong. The purchaser had taken his chair into the goods yard of October Station and it had not been possible to slip in after him, as there were armed guards from the Ministry of Transport standing at the gates.

— Наверно, уехал, — закончил беспризорный свой доклад.

"He left by train, most likely," said the waif, concluding his report.

Это очень встревожило Остапа. Наградив беспризорных по-царски, — рубль на гонца, не считая вестника с Варсонофьевского переулка, забывшего номер дома (ему было ведено явиться на другой день пораньше), — технический директор вернулся домой и, не отвечая на расспросы осрамившегося председателя правления, принялся комбинировать.

This greatly disconcerted Ostap. Rewarding the waifs royally, one rouble each (except for the herald from Varsonofefsky Street, who had forgotten the number and was told to come back the next day), the technical adviser went back inside and, ignoring the many questions put to him by the disgraced chairman of the board, began to scheme.

— Ничего еще не потеряно. Адреса есть, а для того, чтобы добыть стулья, существует много старых, испытанных приемов: 1) простое знакомство, 2) любовная интрига, 3) знакомство со взломом, 4) обмен и 5) деньги. Последнее — самое верное. Но денег мало. Остап иронически посмотрел на Ипполита Матвеевича. К великому комбинатору вернулись обычная свежесть мысли и душевное равновесие. Деньги, конечно, можно будет достать. В запасе имелись: картина «Большевики пишут письмо Чемберлену», чайное ситечко и полная возможность продолжать карьеру многоженца.

"Nothing's lost yet. We have the addresses and there are many old and reliable tricks for getting the chairs: simple friendship; a love affair; friendship plus housebreaking; barter; and money. The last is the most reliable. But we haven't much money." Ostap glanced ironically at Ippolit Matveyevich. The smooth operator had regained his usual clarity of thought and mental balance. It would, of course, be possible to get the money. Their reserve included the picture "Chamberlain Answers the Bolsheviks", the tea-strainer, and full opportunity for continuing a career of polygamy.

Беспокоил только десятый стул. След, конечно, был, но какой след! — расплывчатый и туманный.

The only trouble was the tenth chair. There was a trail to follow, but only a diffuse and vague one.

— Ну, что ж, — сказал Остап громко. — На такие шансы ловить можно. Играю девять против одного. Заседание продолжается! Слышите? Вы! Присяжный заседатель!

"Well, anyway," Ostap decided aloud, "we can easily bet on those odds. I'll stake nine to one. The hearing is continued. Do you hear? Hey you, member of the jury? "

ГЛАВА XXII. ЛЮДОЕДКА ЭЛЛОЧКА

CHAPTER TWENTY-TWO. ELLOCHKA THE CANNIBAL

Словарь Вильяма Шекспира по подсчету исследователей составляет 12 000 слов. Словарь негра из людоедского племени «Мумбо-Юмбо» составляет 300 слов.

William Shakespeare's vocabulary has been estimated by the experts at twelve thousand words. The vocabulary of a Negro from the Mumbo Jumbo tribe amounts to three hundred words.

Эллочка Щукина легко и свободно обходилась тридцатью.

Ellochka Shukin managed easily and fluently on thirty.

Вот слова, фразы и междометия, придирчиво выбранные ею из всего великого, многословного и могучего русского языка:

Here are the words, phrases and interjections which she fastidiously picked from the great, rich and expressive Russian language:

1. Хамите.

1. You're being vulgar.

2. Xo-xo! (Выражает, в зависимости от обстоятельств: иронию, удивление, восторг, ненависть, радость, презрение и удовлетворенность.)

2. Ho-ho (expresses irony, surprise, delight, loathing, joy, contempt and satisfaction, according to the circumstances).

3. Знаменито.

3. Great!

4. Мрачный. (По отношению ко всему. Например: «мрачный Петя пришел», «мрачная погода», «мрачный случай», «мрачный кот» и т. д.)

4. Dismal (applied to everything-for example: "dismal Pete has arrived", "dismal weather", or a "dismal cat").

5. Мрак.

5. Gloom.

6. Жуть. (Жуткий. Например, при встрече с доброй знакомой: «жуткая встреча».)

6. Ghastly (for example: when meeting a close female acquaintance, "a ghastly meeting").

7. Парниша. (По отношению ко всем знакомым мужчинам, независимо от возраста и общественного положения.)

7. Kid (applied to all male acquaintances, regardless of age or social position).

8. Не учите меня жить.

8. Don't tell me how to live!

9. Как ребенка. («Я бью его, как ребенка», — при игре в карты. «Я его срезала, как ребенка», — как видно, в разговоре с ответственным съемщиком.)

9. Like a babe ("I whacked him like a babe" when playing cards, or "I brought him down like a babe," evidently when talking to a legal tenant).

10. Кр-р-расота!

10.Ter-r-rific!

11. Толстый и красивый. (Употребляется как характеристика неодушевленных и одушевленных предметов.)

11. Fat and good-looking (used to describe both animate and inanimate objects).

12. Поедем на извозчике. (Говорится мужу.)

12. Let's go by horse-cab (said to her husband).

13. Поедем в таксо. (Знакомым мужского пола.)

13. Let's go by taxi (said to male acquaintances).

14. У вас вся спина белая. (Шутка.)

14. You're all white at the back! (joke).

15. Подумаешь.

15. Just imagine!

16. Уля. (Ласкательное окончание имен. Например: Мишуля, Зинуля.)

16. Ula (added to a name to denote affection-for example: Mishula, Zinula).

17. Ого! (Ирония, удивление, восторг, ненависть, радость, презрение и удовлетворенность.)

17. Oho! (irony, surprise, delight, loathing, joy, contempt and satisfaction).

Оставшиеся в крайне незначительном количестве слова служили передаточным звеном между Эллочкой и приказчиками универсальных магазинов.

The extraordinary small number of words remaining were used as connecting links between Ellochka and department-store assistants.

Если рассмотреть фотографии Эллочки Щукиной, висящие над постелью ее мужа, инженера Эрнеста Павловича Щукина (одна — анфас, другая — в-профиль), то не трудно заметить лоб приятной высоты и выпуклости, большие влажные глаза, милейший в Московской губернии носики подбородок с маленьким, нарисованным тушью пятнышком.

If you looked at the photographs of Ellochka Shukin which her husband, engineer Ernest Pavlovich Shukin, had hanging over his bed (one profile and the other full-face), you would easily see her pleasantly high and curved forehead, big liquid eyes, the cutest little nose in the whole of the province of Moscow, and a chin with a small beauty spot.

Рост Эллочки льстил мужчинам. Она была маленькая, и даже самые плюгавые мужчины рядом с нею выглядели большими и могучими мужами.

Men found Ellochka's height nattering. She was petite, and even the puniest little men looked hefty he-men beside her.

Что же касается особых примет, то их не было. Эллочка и не нуждалась в них. Она была красива.

She had no particular distinguishing features; she did not need them. She was pretty.

Двести рублей, которые ежемесячно получал ее муж на заводе «Электролюстра», для Эллочки были оскорблением. Они никак не могли помочь той грандиозной борьбе, которую Эллочка вела уже четыре года, с тех пор, как заняла общественное положение домашней хозяйки, жены Щукина. Борьба велась с полным напряжением сил. Она поглощала все ресурсы. Эрнест Павлович брал на дом вечернюю работу, отказался от прислуги, разводил примус, выносил мусор и даже жарил котлеты.

The two hundred roubles which her husband earned each month at the Electrolustre works was an insult to Ellochka. It was of no help at all in the tremendous battle which she had been waging for the past four years, from the moment she acquired the social status of housewife and Shukin's spouse. The battle was waged at full pressure. It absorbed all her resources. Ernest Pavlovich took home work to do in the evening, refused to have servants, lit the primus himself, put out the refuse, and even cooked meat balls.

Но все было бесплодно. Опасный враг уже разрушал хозяйство с каждым годом все больше. Эллочка четыре года тому назад заметила, что у нее есть соперница за океаном. Несчастье посетило Эллочку в тот радостный вечер, когда она примеряла очень миленькую крепдешиновую кофточку. В этом наряде она казалась почти богиней.

But it was all useless. A dangerous enemy was ruining the household more and more every year. Four years earlier Ellochka had noticed she had a rival across the ocean. The misfortune had come upon Ellochka one happy evening while she was trying on a very pretty crepe de Chine blouse. It made her look almost a goddess.

— Xo-xo! — воскликнула она, сведя к этому людоедскому крику поразительно сложные чувства, захватившие ее.

"Ho-ho!" she exclaimed, summing up by that cannibal cry the amazingly complex emotions which had overcome her.

Упрощенно чувства эти можно было бы выразить в следующей фразе: «Увидев меня такой, мужчины взволнуются. Они задрожат. Они пойдут за мной на край света, заикаясь от любви. Но я буду холодна. Разве они стоят меня? Я — самая красивая. Такой элегантной кофточки нет ни у кого на земном шаре».

More simply, the emotions could have been expressed by the following: men will become excited when they see me like this. They will tremble. They will follow me to the edge of the world, hiccupping with love. But I shall be cold. Are you really worthy of me? I am still the prettiest girl of all. No one in the world has such an elegant blouse as this.

Но слов было всего тридцать, и Эллочка выбрала из них наиболее выразительное — «хо-хо».

But there were only thirty words, so Ellochka selected the most expressive one-"Ho-ho!"

В такой великий час к ней пришла Фимка Собак. Она принесла с собой морозное дыхание января и французский журнал мод. На первой странице Эллочка остановилась. Сверкающая фотография изображала дочь американского миллиардера Вандербильда и вечернем платье. Там были меха и перья, шелк и жемчуг, необыкновенная легкость покроя и умопомрачительная прическа. Это решило все.

It was at this hour of greatness that Fimka Sobak came to see her. She brought with her the icy breath of January and a French fashion magazine. Ellochka got no further than the first page. A glossy photograph showed the daughter of the American billionaire, Vanderbilt, in an evening dress. It showed furs and plumes, silks and pearls, an unusually simple cut and a stunning hair-do. That settled everything.

— Ого! — сказала Эллочка сама себе. Это значило: «или я, или она». Утро другого дня застало Эллочку в парикмахерской. Здесь она потеряла прекрасную черную косу и перекрасила волосы в рыжий цвет. Затем удалось подняться еще на одну ступеньку той лестницы, которая приближала Эллочку к сияющему раю, где прогуливаются дочки миллиардеров, не годящиеся домашней хозяйке Щукиной даже в подметки. По рабкредиту была куплена собачья шкура, изображавшая выхухоль. Она была употреблена на отделку вечернего туалета.

"Oho!" said Ellochka to herself. That meant "she or me". The next morning found Ellochka at the hairdresser's, where she relinquished her beautiful black plait and had her hair dyed red. Then she was able to climb another step up the ladder leading her to the glittering paradise frequented by billionaires' daughters, who were no match for housewife Shukin. A dog skin made to look like muskrat was bought with a loan and added the finishing touch to the evening dress.

Мистер Щукин, давно лелеявший мечту о покупке новой чертежной доски, несколько приуныл.

Mister Shukin, who had long cherished the dream of buying a new drawing-board, became rather depressed.

Платье, отороченное собакой, нанесло заносчивой Вандербильдихе первый меткий удар. Потом гордой американке были нанесены три удара подряд. Эллочка приобрела у домашнего скорняка Фимочки Собак шиншилловый палантин (русский заяц, умерщвленный в Тульской губернии), завела себе голубиную шляпу из аргентинского фетра и перешила новый пиджак мужа в модный дамский жакет. Миллиардерша покачнулась, но ее, как видно, спас любвеобильный папа Вандербильд.

The dog-trimmed dress was the first well-aimed blow at Miss Vanderbilt. The snooty American girl was then dealt three more in succession. Ellochka bought a chinchilla tippet (Russian rabbit caught in Tula Province) from Fimka Sobak, a private furrier, acquired a hat made of dove-grey Argentine felt, and converted her husband's new jacket into a stylish tunic. The billionaire's daughter was shaken, but the affectionate Daddy Vanderbilt evidently came to the rescue.

Очередной номер журнала мод заключал в себе портреты проклятой соперницы в четырех видах: 1) в черно-бурых лисах, 2) с брильянтовой звездой во лбу, 3) в авиационном костюме (высокие сапожки, тончайшая зеленая куртка и перчатки, раструбы которых были инкрустированы изумрудами средней величины) и 4) в бальном туалете (каскады драгоценностей и немножко шелку).

The latest number of the magazine contained a portrait of the cursed rival in four different styles: (1) in black-brown fox; (2) with a diamond star on her forehead; (3) in a flying suit (high boots, a very thin green coat and gauntlets, the tops of which were encrusted with medium-size emeralds); and (4) in a ball gown (cascades of jewellery and a little silk).

Эллочка произвела мобилизацию. Папа-Щукин взял ссуду в кассе взаимопомощи. Больше тридцати рублей ему не дали. Новое мощное усилие в корне подрезало хозяйство. Приходилось бороться во всех областях жизни. Недавно были получены фотографии мисс в ее новом замке во Флориде. Пришлось и Эллочке обзавестись новой мебелью. Она купила на аукционе два мягких стула. (Удачная покупка! Никак нельзя было пропустить!) Не спросясь мужа, Эллочка взяла деньги из обеденных сумм. До пятнадцатого осталось десять дней и четыре рубля.

Ellochka mustered her forces. Daddy Shukin obtained a loan from the mutual-assistance fund, but they would only give him thirty roubles. This desperate new effort radically undermined the household economy, but the battle had to be waged on all fronts. Not long before some snapshots of the Miss in her new castle in Florida had been received. Ellochka, too, had to acquire new furniture. She bought two upholstered chairs at an auction. (Successful buy! Wouldn't have missed it for the world.) Without asking her husband, Ellochka took the money from the dinner fund. There were ten days and four roubles left to the fifteenth.

Эллочка с шиком провезла стулья по Варсонофьевскому переулку. Мужа дома не было. Впрочем, он скоро явился, таща с собой портфель-сундук.

Ellochka transported the chairs down Varsonofefsky Street in style. Her husband was not at home, but arrived soon after, carrying a brief-case.

— Мрачный муж пришел, — отчетливо сказала Эллочка.

"The dismal husband has arrived," said Ellochka clearly and distinctly.

Все слова произносились ею отчетливо и выскакивали бойко, как горошины.

All her words were pronounced distinctly and popped out as smartly as peas from a pod.

— Здравствуй, Еленочка, а это что такое? Откуда стулья.

Hello, Ellochka, what's all this? Where did the chairs come from?"

— Хо-хо!

"Ho-ho!"

— Нет, в самом деле?

"No, really?"

— Кр-расота!

"Ter-r-rific!"

— Да. Стулья хорошие.

"Yes, they're nice chairs."

— Зна-ме-ни-тые!

"Great!"

— Подарил кто-нибудь?

"A present from someone?"

— Ого!

"Oho!"

— Как?! Неужели ты купила? На какие же средства? Неужели на хозяйственные? Ведь я тебе тысячу раз говорил…

"What? Do you mean you bought them? Where did the money come from? The housekeeping money? But I've told you a thousand times..."

— Эрнестуля! Хамишь!

"Ernestula, you're being vulgar!"

— Ну, как же так можно делать?! Ведь нам же есть нечего будет!

"How could you do a thing like that? We won't have anything to eat!"

— Подумаешь!

"Just imagine!"

— Но ведь это возмутительно! Ты живешь не по средствам!

"But it's outrageous! You're living beyond your means."

— Шутите!

"You're kidding."

— Да, да. Вы живете не по средствам…

"No, no. You're living beyond your means."

— Не учите меня жить!

"Don't tell me how to live!"

— Нет, давай поговорим серьезно. Я получаю двести рублей…

"No, let's have a serious talk. I get two hundred roubles..."

— Мрак!

"Gloom!"

— Взяток не беру, денег не краду и подделывать их не умею…

"I don't take bribes, don't steal money, and don't know how to counterfeit it..."

— Жуть!

"Ghastly!"

Эрнест Павлович замолчал.

Ernest Pavlovich dried up.

— Вот что, — сказал он, наконец, — так жить нельзя.

"The point is this," he said after a while; "we can't go on this way."

— Хо-хо, — сказала Эллочка, садясь на новый стул.

"Ho-ho!" said Ellochka, sitting down on the new chair.

— Нам надо разойтись.

"We will have to get a divorce."

— Подумаешь!

"Just imagine!"

— Мы не сходимся характерами. Я…

"We're not compatible. I..."

— Ты толстый и красивый парниша.

"You're a fat and good-looking kid."

— Сколько раз я просил не называть меня парнишеи!

"How many times have I told you not to call me a kid."

— Шутите!

"You're kidding!"

— И откуда у тебя этот идиотский жаргон!

"And where did you get that idiotic jargon from?"

— Не учите меня жить!

"Don't tell me how to live!"

— О, черт! — крикнул инженер.

"Oh, hell!" cried the engineer.

— Хамите, Эрнестуля.

"You're being vulgar, Ernestula!"

— Давай разойдемся мирно.

"Let's get divorced peaceably."

— Ого!

"Oho!"

— Ты мне ничего не докажешь! Этот спор…

"You won't prove anything to me. This argument..."

— Я побью тебя, как ребенка.

"I'll whack you like a babe."

— Нет, это совершенно невыносимо. Твои доводы не могут меня удержать от того шага, который я вынужден сделать. Я сейчас же иду за ломовиком.

"No, this is absolutely intolerable. Your arguments cannot prevent me from taking the step forced upon me. I'm going to get the removal van."

— Шутите!

"You're kidding!"

— Мебель мы делим поровну.

"We'll divide up the furniture equally."

— Жуть!

"Ghastly!"

— Ты будешь получать сто рублей в месяц. Даже сто двадцать. Комната останется у тебя. Живи, как тебе хочется, а я так не могу…

"You'll get a hundred roubles a month. Even a hundred and twenty. The room will be yours. Live how you like, I can't go on this way."

— Знаменито, — сказала Эллочка презрительно.

"Great!" said Ellochka with contempt.

— А я перееду к Ивану Алексеевичу.

"I'll move in with Ivan Alexeyvich."

— Ого!

"Oho!"

— Он уехал на дачу и оставил мне на лето всю свою квартиру. Ключ у меня… Только мебели нет.

"He's gone to the country and left me his apartment for the summer. I have the key... Only there's no furniture."

— Кр-расота!

"Ter-r-rific!"

Эрнест Павлович через пять минут вернулся с дворником.

Five minutes later Ernest Pavlovich came back with the caretaker.

— Ну, гардероб я не возьму, он тебе нужнее, а вот письменный стол, уж будь так добра… И один этот стул возьмите, дворник. Я возьму один из этих двух стульев. Я думаю, что имею на это право?!

"I'll leave the wardrobe. You need it more. But I'll have the desk, if you don't mind. And take this chair, caretaker. I'll take one of the chairs. I think I have the right to, don't I?"

Эрнест Павлович связал свои вещи в большой узел, завернул сапоги в газету и повернулся к дверям.

Ernest Pavlovich gathered his things into a large bundle, wrapped his boots up in paper, and turned towards the door.

— У тебя вся спина белая, — сказала Эллочка граммофонным голосом.

"You're all white at the back," said Ellochka in a phonographic voice.

— До свидания, Елена.

"Good-bye, Ella."

Он ждал, что жена хоть в этом случае воздержится от обычных металлических словечек. Эллочка также почувствовала всю важность минуты. Она напряглась и стала искать подходящие для разлуки слова. Они быстро нашлись:

He hoped that this time at least his wife would refrain from her usual metallic vocables. Ellochka also felt the seriousness of the occasion. She strained herself, searching for suitable words for the parting. They soon came to mind.

— Поедешь в таксе? Кр-расота!

"Going by taxi? Ter-r-rific!"

Инженер лавиной скатился по лестнице. Вечер Эллочка провела с Фимкой Собак. Они обсуждали необычайно важное событие, грозившее опрокинуть мировую экономику.

The engineer hurtled downstairs like an avalanche. Ellochka spent the evening with Fimka Sobak. They discussed a singularly important event which threatened to upset world economy.

— Кажется, будут носить длинное и широкое, — говорила Фима, по-куриному окуная голову в плечи.

"It seems they will be worn long and wide," said Fimka, sinking her head into her shoulders like a hen.

— Мрак.

"Gloom!"

И Эллочка с уважением посмотрела на Фиму Собак. Мадмуазель Собак слыла культурной девушкой: в ее словаре было около ста восьмидесяти слов. При этом ей было известно одно такое слово, которое Эллочке даже не могло присниться. Это было богатое слово: гомосексуализм. Фима Собак, несомненно, была культурной девушкой.

Ellochka looked admiringly at Fimka Sobak. Mile Sobak was reputed to be a cultured girl and her vocabulary contained about a hundred and eighty words. One of the words was one that Ellochka would not even have dreamed of. It was the meaningful word "homosexuality". Fimka Sobak was undoubtedly a cultured girl.

Оживленная беседа затянулась далеко за полночь. В десять часов утра великий комбинатор вошел в Варсонофьевский переулок. Впереди бежал давешний беспризорный мальчик. Он указал дом.

Their animated conversation lasted well into the night. At ten the next morning the smooth operator arrived at Varsonofefsky Street. In front of him ran the waif from the day before. He pointed out the house.

— Не врешь?

"You're not telling stories?"

— Что вы, дядя… Вот сюда, в парадное.

"Of course not, mister. In there, through the front door."

Бендер выдал мальчику честно заработанный рубль.

Bender gave the boy an honestly earned rouble.

— Прибавить надо, — сказал мальчик по-извозчичьи.

"That's not enough," said the boy, like a taxi-driver.

— От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина. До свидания, дефективный.

"The ears of a dead donkey. Get them from Pushkin. On your way, defective one!"

Остап постучал в дверь, совершенно не думая о том, под каким предлогом он войдет. Для разговоров с дамочками он предпочитал вдохновение.

Ostap knocked at the door without the least idea what excuse he would use for his visit. In conversations with young ladies he preferred inspiration.

— Ого? — спросили из-за двери.

"Oho?" asked a voice behind the door.

— По делу, — ответил Остап.

"On business," replied Ostap.

Дверь открылась. Остап прошел в комнату, которая могла быть обставлена только существом с воображением дятла. На стенах висели кинооткрыточки, куколки и тамбовские гобелены. На этом пестром фоне, от которого рябило в глазах, трудно было заметить маленькую хозяйку комнаты. На ней был халатик, переделанный из толстовки Эрнеста Павловича и отороченный загадочным мехом.

The door opened and Ostap went into a room that could only have been furnished by someone with the imagination of a woodpecker. The walls were covered with picture postcards of film stars, dolls and Tambov tapestries. Against this dazzling background it was difficult to make out the little occupant of the room. She was wearing a gown made from one of Ernest Pavlovich's shirts, trimmed with some mysterious fur.

Остап сразу понял, как вести себя в светском обществе. Он закрыл глаза и сделал шаг назад.
— Прекрасный мех! — воскликнул он.

Ostap knew at once how he should behave in such high society. He closed his eyes and took a step backwards. "A beautiful fur!" he exclaimed.

— Шутите! — сказала Эллочка нежно. — Это мексиканский тушкан.

"You're kidding," said Ellochka tenderly. "It's Mexican jerboa."

— Быть этого не может. Вас обманули. Вам дали гораздо лучший мех. Это шанхайские барсы. Ну да! Барсы! Я узнаю их по оттенку. Видите, как мех играет на солнце!.. Изумруд! Изумруд!

"It can't be. They made a mistake. You were given a much better fur. It's Shanghai leopard. Yes, leopard. I recognize it by the shade. You see how it reflects the sun. Just like emerald!"

Эллочка сама красила мексиканского тушкана зеленой акварелью, и потому похвала утреннего посетителя была ей особенно приятна.

Ellochka had dyed the Mexican jerboa with green water-colour herself, so the morning visitor's praise was particularly pleasing.

Не давая хозяйке опомниться, великий комбинатор вывалил все, что слышал когда-либо о мехах. После этого заговорили о шелке, и Остап обещал подарить очаровательной хозяйке несколько сот шелковых коконов, якобы привезенных ему председателем ЦИК Узбекистана.

Without giving her time to recover, the smooth operator poured out everything he had ever heard about furs. After that they discussed silk, and Ostap promised to make his charming hostess a present of several thousand silkworms which he claimed the Chairman of the Central Executive Committee of Uzbekistan had brought him.

— Вы — парниша что надо, — заметила Эллочка в результате первых минут знакомства.

"You're the right kind of kid," observed Ellochka as a result of the first few minutes of friendship.

— Вас, конечно, удивил ранний визит неизвестного мужчины?

"You're surprised, of course, by this early visit from a stranger."

— Хо-хо!

"Ho-ho!"

— Но я к вам по одному деликатному делу.

"But I've come on a delicate matter."

— Шутите!

"You're kidding."

— Вы вчера были на аукционе и произвели на меня чрезвычайное впечатление.

"You were at the auction yesterday and made a remarkable impression on me."

— Хамите!

"You're being vulgar!"

— Помилуйте! Хамить такой очаровательной женщине бесчеловечно.

"Heavens! To be vulgar to such a charming woman would be inhuman."

— Жуть!

"Ghastly!" .

Беседа продолжалась дальше в таком же направлении, дающем, однако, в некоторых случаях чудесные плоды. Но комплименты Остапа раз от разу становились все водянистее и короче. Он заметил, что второго стула в комнате не было. Пришлось нащупывать след. Перемежая свои расспросы цветистой восточной лестью, Остап узнал о событиях, происшедших вчера в Эллочкиной жизни.

The conversation continued along these lines, now and then producing splendid results.
But all the time Ostap's compliments became briefer and more watery. He had noticed that the second chair was not there. It was up to him to find a clue. Interspersing his questions with flowery Eastern flattery, he found out all about the events of the day before in Ellochka's life.

«Новое дело, — подумал он, — стулья расползаются, как тараканы».

"Something new," he thought, "the chairs are crawling all over the place, like cockroaches."

— Милая девушка, — неожиданно сказал Остап, — продайте мне этот стул. Он мне очень нравится. Только вы с вашим женским чутьем могли выбрать такую художественную вещь. Продайте, девочка, а я вам дам семь рублей.

"Sell me the chair, dear lady," said Ostap unexpectedly. "I like it very much. Only with your female intuition could you have chosen such an artistic object. Sell it to me, young lady, and I'll give you seven roubles."

— Хамите, парниша, — лукаво сказала Эллочка.

"You're being vulgar, kid," said Ellochka slyly.

— Хо-хо, — втолковывал Остап. «С ней нужно действовать иначе, — решил он, — предложим обмен».

"Ho-ho!" said Ostap, trying to make her understand. I must approach her differently, he decided. Let's suggest an exchange.

— Вы знаете, сейчас в Европе и в лучших домах Филадельфии возобновили старинную моду — разливать чай через ситечко. Необычайно эффектно и очень элегантно. Эллочка насторожилась.

"You know that in Europe now and in the best homes in Philadelphia they've reintroduced the ancient custom of pouring tea through a strainer? It's remarkably effective and elegant." Ellochka pricked up her ears.

— Ко мне как раз знакомый дипломат приехал из Вены и привез в подарок. Забавная вещь.

"A diplomat I know has just arrived back from Vienna and brought me one as a present. It's an amusing thing."

— Должно быть, знаменито, — заинтересовалась Эллочка.

"It must be great," said Ellochka with interest.

— Ого! Хо-хо! Давайте обменяемся. Вы мне — стул, а я вам — ситечко. Хотите?

"Oho! Ho-ho! Let's make an exchange. You give me the chair and I'll give you the tea-strainer. Would you like that?"

И Остап вынул из кармана маленькое позолоченное ситечко.
Солнце каталось в ситечке, как яйцо. По потолку сигали зайчики. Неожиданно осветился темный угол комнаты. На Эллочку вещь произвела такое же неотразимое впечатление, какое производит старая банка из-под консервов на людоеда Мумбо-Юмбо. В таких случаях людоед кричит полным голосом, Эллочка же тихо застонала:
— Хо-хо!

The sun rolled about in the strainer like an egg. Spots of light danced on the ceiling. A dark corner of the room was suddenly lit up. The strainer made the same overwhelming impression on Ellochka as an old tin can makes on a Mumbo Jumbo cannibal. In such circumstances the cannibal shouts at the top of his voice. Ellochka, however, merely uttered a quiet "Ho-ho."

Не дав ей опомниться, Остап положил ситечко на стол, взял стул и, узнав у очаровательной женщины адрес мужа, галантно раскланялся.

Without giving her time to recover, Ostap put the strainer down on the table, took the chair, and having found out the address of the charming lady's husband, courteously bowed his way out.


Источник: http://www.engli.org/resources/bilingual-books/book/25937/

Как сделать невидимые вещи фото



Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи

Как сделать невидимые вещи



Меню

Главная

Дизайн маленьких диванов
Рецепт круассанов в домашних условиях с фото
Дом из коробки своими руками для детей
Как сделать свой двойник
Как сделать сетку рыбалку
Как в майл сделать подпись
Лапша вок в домашних условиях рецепт с фото
Фото лак для ногтей от грибка
Как сделать ожерелья
Светодиодный уличный фонарь